Чтение онлайн

Список изменений, произошедших в поколении с конца девятнадцатого века, кажется бесконечно удивительным. Книга «Последние социальные тенденции» начинается с краткого перечисления некоторых «эпохальных событий», которыми была наполнена первая треть двадцатого века: Великая война, массовая иммиграция, расовые бунты, стремительная урбанизация, подъем гигантских промышленных концернов, таких как U.S. Steel, Ford и General Motors, новые технологии, такие как электроэнергия, автомобили, радио и кино, новые социальные эксперименты, такие как запрет, смелые кампании за контроль рождаемости, новая откровенность в вопросах секса, избирательное право женщин, появление массовой рекламы и потребительского финансирования. «Это, — заявляют исследователи, — лишь некоторые из многочисленных событий, которыми отмечен один из самых насыщенных периодов нашей истории». [27]

МАСШТАБЫ Америки 1920-х годов впечатляли, а её разнообразие просто поражало. Население страны почти удвоилось с 1890 года, когда оно насчитывало всего шестьдесят три миллиона душ. По крайней мере треть этого прироста была вызвана огромным потоком иммигрантов. Большинство из них приехали в Америку из религиозно и культурно экзотических регионов Южной и Восточной Европы. Через большой зал центра приёма иммигрантов на нью-йоркском острове Эллис, открытого в 1892 году, в течение следующих трех десятилетий прошли почти четыре миллиона итальянских католиков; полмиллиона православных греков; полмиллиона католических венгров; почти полтора миллиона католических поляков; более двух миллионов евреев, в основном из контролируемых Россией Польши, Украины и Литвы; полмиллиона словаков, в основном католиков; миллионы других восточных славян из Белоруссии, Рутении и России, в основном православных; ещё миллионы южных славян, смесь католиков, православных, мусульман и евреев, из Румынии, Хорватии, Сербии, Болгарии и Черногории.

Волна прибывших после начала века была настолько огромной, что из 123 миллионов американцев, зарегистрированных в переписи 1930 года, каждый десятый был рожден за границей, а ещё 20 процентов имели хотя бы одного родителя, родившегося за границей. [28]

Иммигранты селились во всех регионах, хотя на Юге их было мало, а в разросшейся промышленной зоне Северо-Востока — много. В подавляющем большинстве случаев их тянуло не на землю, а на фабрики и в доходные дома больших городов. Они превратили городскую Америку в своего рода полиглотский архипелаг в преимущественно англо-протестантском американском море. Почти треть из 2,7 миллиона жителей Чикаго в 1920-х годах были иностранцами; более миллиона были католиками, а ещё 125 000 — евреями. Жители Нью-Йорка говорили на тридцати семи разных языках, и только каждый шестой ходил в протестантскую церковь. [29]

Повсюду иммигрантские общины объединялись в этнические анклавы, где они стремились, не всегда последовательно, как сохранить своё культурное наследие старого мира, так и стать американцами. Они были чужаками в чужой стране, неловко зависшими между миром, который они оставили позади, и миром, в котором они ещё не были полностью дома. Естественно, они искали друг в друге уверенности и силы. Еврейские гетто, Маленькие Италии и Маленькие Польши, укоренившиеся в американских городах, стали целыми мирами. Иммигранты читали газеты и слушали радиопередачи на своих родных языках. Они делали покупки в магазинах, обслуживались в банках и имели дело со страховыми компаниями, которые обслуживали исключительно их этническую группу. Они читали молитвы в синагогах или, если они были католиками, часто в «национальных» церквях, где проповеди читались на языке старого мира. Они обучали своих детей в приходских школах и хоронили своих умерших с помощью этнических похоронных обществ. Они вступали в братские организации, чтобы сохранить старые традиции, и платили взносы в общества взаимопомощи, которые могли помочь в трудные времена.

Времена часто были тяжелыми. Оказавшись на задворках американской жизни, иммигранты довольствовались тем, что могли найти, — как правило, низкоквалифицированной работой в тяжелой промышленности, швейном производстве или строительстве. Изолированные друг от друга по языку, религии, источникам средств к существованию и соседям, они практически не могли общаться друг с другом и не имели права голоса в обществе. Их жизнь была настолько нестабильна, что многие из них бросили все и вернулись домой. Почти треть поляков, словаков и хорватов вернулись в Европу; почти половина итальянцев; более половины греков, русских, румын и болгар. [30] Американцы старой закалки продолжали считать иностранцев, оставшихся в их среде, чужими и угрожающими. Многие иммигранты задавались вопросом, не является ли сказочное обещание американской жизни бродячей и, возможно, несбыточной мечтой.

Наплыв новоприбывших, ярко отличавшихся от прежних мигрантов по вероисповеданию, языкам и привычкам, вызвал сильное беспокойство по поводу способности американского общества принять их. Некоторые из этих опасений нашли своё яростное выражение в возрожденном Ку-клукс-клане, возродившемся во всей своей атрибутике эпохи Реконструкции в Стоун-Маунтин, штат Джорджия, в 1915 году. Ночные всадники Клана теперь ездили на машинах, а не на лошадях, и направляли свой яд как на евреев-иммигрантов и католиков, так и на чернокожих. Но новый Клан не меньше, чем старый, представлял собой специфически американскую реакцию на культурные потрясения. К началу 1920-х годов Клан насчитывал около пяти миллионов членов, и некоторое время он доминировал в политике Индианы и Орегона. Нативистские настроения, которые помогал взращивать Клан, нашли своё законное выражение в 1924 году, когда Конгресс перекрыл поток иммигрантов, завершив эпоху практически неограниченного въезда в Соединенные Штаты. Этнические кварталы, выросшие в предыдущем поколении, больше не могли расти за счет дальнейшего притока из-за границы. Многочисленные этнические общины Америки теперь начали стабилизироваться. Миллионы иммигрантов ждали того дня, когда они смогут наконец стать американцами. С крестьянских наделов в бассейнах Волги и Вислы, с грубых пастбищ высоко в Карпатах и Апеннинах, а также с хлопкового Юга и кукурузного пояса Среднего Запада новые и старые американцы устремились в пульсирующие промышленные центры северо-восточного квадранта США. Регион расселения, определяемый как «фронтир», официально закрылся в 1890 году. К 1920 году, впервые за всю историю страны, большинство американцев стали городскими жителями. В последующее десятилетие ещё около шести миллионов американских фермеров покинули землю и перебрались в город.

Однако урбанизация Америки начала XX века может быть преувеличена. В 1920-е годы более чем каждый пятый работающий американец по-прежнему трудился на земле. В 1930 году сорок четыре процента населения все ещё считалось сельским. Более половины штатов Союза оставались преимущественно сельскими по населению, экономике, политическому представительству и образу жизни.

Во многих отношениях деревенский уклад жизни остался нетронутым современностью. Пятьдесят миллионов американцев, проживавших в местах, которые Ф. Скотт Фицджеральд назвал «огромной безвестностью за городом», все ещё двигались между рождением и смертью в соответствии с древними ритмами солнца и времени года. В 1930 году более сорока пяти миллионов из них не имели водопровода в помещениях, и почти ни у кого не было электричества. Они облегчались в горшках и уличных уборных, готовили и обогревались в дровяных печах и освещали свои закопченные дома масляными лампами. В бездорожных горах Озарк мать будущего губернатора Арканзаса Орвала Фаубуса не могла постирать семейное белье, пока не сварила кишки только что зарезанного борова, чтобы сделать щелочное мыло. В изолированном техасском Хилл Кантри мать будущего президента Линдона Джонсона росла с сутулыми плечами, таская ведра с водой от колодца до кухни. Как и для большей части человечества на протяжении всей человеческой памяти, закат обычно накрывал плащом темноты и тишины ту необъятную область, где под покровом ночи простирались поля республики. Ещё одна жительница Техасского холма вспоминала, как в детстве ей было страшно ходить в туалет после наступления темноты: «У меня был ужасный выбор: либо сидеть в темноте и не знать, что по мне ползает, либо брать с собой фонарь и привлекать мотыльков, комаров, ночных ястребов и летучих мышей». [31]

Увеличивающийся разрыв между сельской и городской жизнью способствовал популистской агитации конца XIX века и побудил Теодора Рузвельта назначить Комиссию по сельской жизни в 1908 году. К 1920-м годам упрямая сельскохозяйственная депрессия, ставшая результатом войны и технологических изменений, серьёзно усугубила проблемы сельской местности. Когда в августе 1914 года пушки возвестили о начале боевых действий в Европе, американские фермеры бросились наперегонки поставлять продовольствие на перегруженные мировые рынки. Они распахивали малоплодородные земли и повышали урожайность со всех площадей за счет более интенсивного земледелия, чему особенно способствовало появление трактора с бензиновым двигателем. За годы войны количество моторизованных сельскохозяйственных машин увеличилось в пять раз и составило около восьмидесяти пяти тысяч. С возвращением мира эта тенденция усилилась. К концу 1920-х годов около миллиона фермеров трудились на самоходных тракторах. А поскольку тракторы заменили лошадей и мулов, около девяти миллионов рабочих животных были уничтожены, освободив ещё тридцать миллионов акров пастбищ для посадки пшеницы или хлопка или для выпаса молочного скота. [32]

Однако после перемирия, заключенного в ноябре 1918 года, мировое сельскохозяйственное производство вернулось к привычным довоенным показателям. Американские фермеры оказались с огромными излишками на руках. Цены резко упали. Хлопок упал с максимума военного времени в тридцать пять центов за фунт до шестнадцати центов в 1920 году. Кукуруза упала с 1,50 доллара за бушель до пятидесяти двух центов. Шерсть подешевела с почти шестидесяти центов за фунт до менее чем двадцати центов. Хотя после 1921 года цены несколько улучшились, они полностью восстановились только после возобновления войны в 1939 году. Фермеры задыхались под горами излишков и под тяжестью долгов, которые они взяли на себя для расширения производства и механизации. Участились случаи лишения права выкупа, и все больше владельцев свободных земель становились арендаторами. Депопуляция сельской местности происходила все быстрее.

В 1920-х годах Конгресс неоднократно пытался найти средство для решения проблем фермеров. Поскольку сельскохозяйственная депрессия продолжалась на протяжении всего десятилетия, федеральное правительство взяло на себя контроль над товарными рынками и в итоге создало скромное по финансированию федеральное агентство для обеспечения финансирования сельскохозяйственных кооперативов. Конгресс дважды принимал, а президент Кулидж дважды накладывал вето на законопроект Макнари-Хаугена. В нём предлагалось, чтобы федеральное правительство стало покупателем последней инстанции излишков сельскохозяйственной продукции, которые оно должно было затем утилизировать или «сбрасывать» на зарубежные рынки.

Герберту Гуверу не нужно было проводить всестороннее исследование, чтобы понять, что проблема фермерства не терпит отлагательств. Практически первым его действием на посту президента, ещё до того, как он заказал своё масштабное исследование последних социальных тенденций, стал созыв специальной сессии Конгресса для разрешения фермерского кризиса. В результате был принят Закон о сельскохозяйственном маркетинге 1929 года, который создал несколько спонсируемых правительством «стабилизационных корпораций», уполномоченных покупать излишки и удерживать их на рынке, чтобы поддерживать уровень цен. Но когда сельскохозяйственная депрессия 1920-х годов переросла в общую депрессию 1930-х, корпорации быстро исчерпали и свои складские мощности, и свои средства. Страдания сельских жителей Америки не знали облегчения. Когда началось десятилетие Великой депрессии, фермеры, и без того неважно себя чувствующие, стали её самыми тяжелыми жертвами.