Чтение онлайн

Никто лучше не олицетворял хриплые заповеди laissez-faire, которые теперь были вновь закреплены в политике, чем флегматичный преемник несчастного Хардинга, Калвин Кулидж. «Мистер Кулидж был настоящим консерватором, возможно, равным Бенджамину Гаррисону», — говорил Герберт Гувер, который часто враждовал со своим шефом. «Он был фундаменталистом в религии, в экономическом и социальном устройстве, а также в рыбалке», — добавил Гувер, который с презрением относился к бесхитростному использованию Кулиджем червей. Известный своей молчаливостью, Кулидж время от времени произносил ёмкие лозунги, которые подводили итог консервативной республиканской ортодоксии. «Главное дело американского народа — это бизнес», — легендарно произнёс он в 1925 году. В другой раз он заявил несколько более экспансивно: «Человек, который строит фабрику, строит храм; человек, который там работает, поклоняется ему». [53]

Эпиграммы Кулиджа точно отражали принципы бережливости и laissez-faire, которые лежали в основе федеральной политики 1920-х годов. Немногочисленные и хрупкие органы позитивного государства, порожденные довоенными прогрессистами, зачахли от безделья. Кулидж лично отклонил амбициозные планы Герберта Гувера по финансируемым из федерального бюджета проектам управления реками, особенно на иссушенном Западе, поскольку посчитал их слишком дорогими. На тех же основаниях он наложил вето на предложения о помощи фермерам и об ускоренных «бонусных» выплатах ветеранам мировой войны. Он сопротивлялся всем попыткам реструктурировать 10 миллиардов долларов военных долгов союзников перед американским казначейством. («Они наняли деньги, не так ли?» — заявил он в очередной порции политических резюме). Довольный «процветанием Кулиджа», он мирно и часто дремал. Он разыгрывал слуг Белого дома. Он хранил молчание. («Если вы ничего не скажете, к вам не обратятся за повторением», — говорил он.) Позднее Гувер вспоминал, что он считал, что девять из десяти проблем «уйдут в канаву раньше, чем дойдут до вас», и поэтому их можно спокойно игнорировать. «Проблема с этой философией, — комментировал Гувер, — заключалась в том, что когда десятая беда настигала его, он был совершенно не готов к ней, и к тому времени она приобретала такой импульс, что предвещала катастрофу». Ярким примером этого стал бум и оргия безумных спекуляций, начавшаяся в 1927 году, в связи с которыми он отверг или обошел стороной все наши тревожные призывы и предупреждения «принять меры». Со своей стороны, Кулидж сказал о Гувере в 1928 году: «Этот человек давал мне непрошеные советы в течение шести лет, и все они были плохими». [54]

ФОРТУНА УЛЫБАЛАСЬ лежачему Кулиджу до тех пор, пока он не покинул Белый дом в начале 1929 года в состоянии сомнамбулы. (Один остроумный человек якобы встретил новость о смерти Кулиджа в 1933 году, спросив: «Как вы можете судить?»). «Во внутренней сфере царят спокойствие и удовлетворение», — безмятежно сообщил он Конгрессу в своём последнем послании о положении дел в стране 4 декабря 1928 года. Страна должна «смотреть на настоящее с удовлетворением и смотреть в будущее с оптимизмом». [55]

Процветание длилось достаточно долго, чтобы Кулидж в 1928 году звучал правдоподобно. Но в недрах экономики уже начались небольшие, но роковые сокращения. Агония сельского хозяйства уже давно была очевидна. Теперь и другие отрасли начали ощущать подобную боль. Автомобилестроение замедлило свои впечатляющие темпы роста уже в 1925 года. В том же году сократилось жилищное строительство. Бум на рынке недвижимости Флориды утонул в разрушительном урагане в сентябре 1926 года. Объем банковских операций в Майами сократился с более чем миллиарда долларов в 1925 году до 143 миллионов долларов в 1928 году, что стало тревожным предзнаменованием финансового тромба, который вскоре задушит всю банковскую систему. В 1928 году начали накапливаться товарные запасы, которые к середине лета 1929 года выросли почти в четыре раза и составили около 2 миллиардов долларов. [56]

Самым зловещим из всего этого было то, что Гувер прямо назвал «оргией безумных спекуляций», охватившей фондовый рынок начиная с 1927 года. Согласно теории, рынки облигаций и акций отражают и даже предвосхищают основные реалии производства и сбыта товаров и услуг, но к 1928 году американские фондовые рынки сбросили с себя оковы угрюмой реальности. Они отправились в фантасмагорическое царство, где законы рационального экономического поведения не действовали, а цены не имели никакого отношения к стоимости. В то время как деловая активность неуклонно снижалась, цены на акции головокружительно левитировали. К концу 1928 года, писал позже Джон Кеннет Гэлбрейт, «рынок начал расти не медленными, уверенными шагами, а большими скачками». Акции Radio Corporation, символизирующие обещания новых технологий, которые способствовали спекулятивному ажиотажу, взлетали вверх десяти — и двадцатипунктовыми скачками. К лету 1929 года, по словам Фредерика Льюиса Аллена, даже когда на складах скопились непроданные запасы, цены на акции «взлетели… в голубую и безоблачную эмпирею». [57]

Деньги для подпитки стремительно растущего фондового рынка текли из бесчисленных отверстий. По словам Гэлбрейта, они текли так обильно, что «казалось, будто Уолл-стрит вот-вот поглотит все деньги мира». Часть денег текла непосредственно из карманов индивидуальных инвесторов, хотя их ресурсы были, как правило, скудны, а количество — удивительно мало. Ещё больше денег поступало от крупных корпораций. Благодаря высоким прибылям, полученным в 1920-х годах, они обзавелись огромными денежными резервами, значительную часть которых они начали перенаправлять с продуктивных инвестиций в оборудование и машины на биржевые спекуляции. Ещё больше денег поступало из банковской системы. Она тоже была полна средств, которые находили все меньше и меньше традиционных рынков сбыта. К 1929 году коммерческие банкиры оказались в необычном положении: они ссужали больше денег для инвестиций в фондовый рынок и недвижимость, чем для коммерческих предприятий. В 1927 году Федеральный резервный совет предоставил банкам больше ликвидности, снизив ставку редисконтирования до 3,5 процента и начав активную скупку государственных ценных бумаг. [58]

Эта политика «легких денег» была во многом обусловлена влиянием Бенджамина Стронга, сурового и влиятельного управляющего Федеральным резервным банком Нью-Йорка. Политика Стронга должна была поддержать неосмотрительное решение канцлера казначейства Уинстона Черчилля, принятое в 1925 году, о возвращении Великобритании к довоенному золотому стандарту по старому обменному курсу 4,86 доллара за фунт. Этот нереально высокий курс ограничивал британский экспорт, увеличивал импорт и грозил истощить золотой запас Банка Англии. Стронг небезосновательно полагал, что снижение процентных ставок и удешевление денег в Америке остановит утечку золота из Лондона в Нью-Йорк и тем самым стабилизирует международную финансовую систему, которая все ещё неуверенно оправлялась от последствий мировой войны. Та же политика, разумеется, способствовала огромным спекулятивным заимствованиям в Соединенных Штатах. Именно эти катастрофические последствия побудили Герберта Гувера презрительно назвать Стронга «ментальным приложением к Европе» — замечание, которое также намекало на концепцию Гувера о том, на кого следует возложить вину за последующую депрессию.

Важно отметить, что большая часть денег, предоставленных банками для покупки акций, была вложена не непосредственно в акции, а в брокерские кредиты «колл». Кредиты «до востребования» позволяли покупателям приобретать акции на марже, используя денежный платеж (иногда не более 10 процентов, но чаще всего 45 или 50 процентов от цены акции) и кредит, обеспеченный стоимостью купленных акций. Теоретически кредитор может «потребовать» возврата долга, если цена акций упадет на сумму, равную их залоговой стоимости. Хотя некоторые крупные брокерские дома избегали механизма «колл-кредит», большинство расточительно использовали его. Эта практика стала настолько популярной, что на пике бума брокеры могли взимать огромные проценты за выдачу клиентам кредитов под залог акций. Благодаря низкой ставке редисконтирования Федеральной резервной системы банки-члены могли занимать федеральные фонды под 3,5% и предоставлять их на рынке колл по 10% и более. Когда спрос на кредиты до востребования превысил даже достаточно ликвидные ресурсы банковской системы, на помощь пришли корпорации. В 1929 году на их долю пришлась примерно половина средств, полученных по кредитам до востребования. Standard Oil of New Jersey выдавала тогда около 69 миллионов долларов в день; Electric Bond and Share — более 100 миллионов долларов. [59]

Все эти экстравагантно доступные кредиты сами по себе не были причиной бума, так же как топливо само по себе не создает огонь. Для горения в финансовом мире, как и в физическом, требуется не только топливо, но и кислород, и зажигание. Ни одному наблюдателю не удалось точно определить искру, из которой разгорелся пожар, охвативший и в конце концов поглотивший рынки ценных бумаг в 1928 и 1929 годах. Однако очевидно, что кислород для его поддержания был связан не только со сложными рыночными механизмами и техническими приёмами трейдеров, но и с простой атмосферой — в частности, с настроением спекулятивных ожиданий, которое витало в воздухе и вызывало фантазии о легком богатстве, превосходящем мечты скупости.

Многие возлагают вину на бездействующую Федеральную резервную систему за неспособность ужесточить кредитование по мере распространения спекулятивного пожара, но хотя можно утверждать, что политика легких денег 1927 года помогла разжечь пламя, факт остается фактом: к концу 1928 года оно, вероятно, уже не поддавалось контролю с помощью ортодоксальных финансовых мер. Федеральный резервный совет обоснованно не решался повысить ставку редисконтирования, опасаясь наказать неспекулятивных бизнес-заемщиков. Когда в конце лета 1929 года он все же установил ставку редисконтирования на уровне 6 процентов, проценты по кредитам до востребования составляли почти 20 процентов — спред, который ФРС не смогла бы преодолеть без катастрофического ущерба для законных заемщиков. Кроме того, ФРС досрочно исчерпала свои и без того скудные возможности по привлечению средств путем продажи государственных ценных бумаг на открытом рынке. К концу 1928 года объем таких ценных бумаг в системе едва превышал 200 миллионов долларов — ничтожные суммы по сравнению с почти 8 миллиардами долларов кредитов до востребования, находившихся на тот момент в обращении. По обычным меркам, кредит после 1928 года был очень ограничен. В основе зла, которое вскоре постигло Уолл-стрит, лежали не деньги, а люди — мужчины и женщины, чья жажда быстрой наживы отбросила все ограничения финансового благоразумия и даже здравого смысла.

Первые сигналы бедствия прозвучали в сентябре 1929 года, когда цены на акции неожиданно упали, но быстро восстановились. Затем в среду, 23 октября, началась лавина ликвидаций. Огромный объем акций, превышающий шесть миллионов штук, перешел из рук в руки, уничтожив бумажные ценности на сумму около 4 миллиардов долларов. Телеграфный тикер, передававший информацию о сделках трейдерам по всей стране, отставал почти на два часа.

В этой атмосфере тревоги и неопределенности рынок открылся в «чёрный четверг», 24 октября, лавиной ордеров на продажу. Было продано рекордное количество акций — 12 894 650. К полудню потери составили около 9 миллиардов долларов. Тикер сработал с четырехчасовым опозданием. Но когда в 7:08 вечера отстучала последняя сделка дня, оказалось, что небольшое восстановление цен позволило сдержать потери сессии до трети от уровня предыдущего дня.