Чтение онлайн

Если четверг был чёрным, то что можно сказать о следующем вторнике, 29 октября, когда было куплено и продано 16 410 000 акций — рекорд, продержавшийся тридцать девять лет? «Чёрный вторник» накрыл Уолл-стрит плащом мрака. Трейдеры потеряли всякую надежду на то, что страшное потрясение можно как-то предотвратить. Ещё две ужасные недели цены на акции продолжали свободно падать в те же небесные пустоты, через которые они недавно так чудесно поднимались. Теперь открылась суровая правда о том, что леверидж работает в двух направлениях. Умножение стоимости, которое стало возможным при маржинальной покупке на растущем рынке, действовало с беспристрастной и страшной симметрией, когда стоимость падала. Пропасть даже на несколько пунктов в цене акции заставляла требовать возврата маржинальных кредитов. Заемщику приходилось вносить дополнительные средства или соглашаться на принудительную продажу ценных бумаг. Миллионы таких продаж, происходивших одновременно, выбили пол из-под ног многих акций. Безжалостное падение продолжалось в течение трех недель после «чёрного вторника». К середине ноября испарилось около 26 миллиардов долларов — примерно треть стоимости акций, зафиксированной в сентябре. [60]

Вокруг этих драматических событий осени 1929 года сложилось множество мифов. Пожалуй, самым устойчивым заблуждением является представление о том, что крах стал причиной Великой депрессии, продолжавшейся на протяжении всего десятилетия 1930-х годов. Этот сценарий, несомненно, обязан своей долговечностью интуитивному правдоподобию и удобному соответствию канонам повествования, которые требуют, чтобы исторические рассказы имели узнаваемые начало, середину и конец и объясняли события в терминах идентифицируемых истоков, развития и разрешения. Эти условности успокаивают; они делают понятными и, следовательно, терпимыми даже самые страшные человеческие переживания. Рассказчик и шаман иногда удовлетворяют одни и те же психические потребности.

Однако неприятная правда заключается в том, что самые ответственные исследователи событий 1929 года не смогли продемонстрировать ощутимую причинно-следственную связь между крахом и депрессией. Никто не возлагает на биржевой крах исключительную ответственность за то, что за ним последовало; большинство отрицает его первенство среди многочисленных и запутанных причин десятилетнего экономического спада; некоторые утверждают, что он не сыграл практически никакой роли. Один из авторитетов прямо и резко заявляет, что «с помощью эмпирических данных никогда не была доказана причинно-следственная связь между событиями конца октября 1929 года и Великой депрессией». [61]

Конечно, современники придерживались именно такой точки зрения сразу после краха, когда 1929 год уступил место 1930-му. Иначе и быть не могло, ведь на самом деле никакой явной депрессии, «Великой» или иной, объяснять было нельзя. Позднее некоторые авторы высмеивали Герберта Гувера за то, что 25 октября 1929 года он заявил, что «основной бизнес страны, то есть производство и распределение товаров, находится на здоровой и процветающей основе». [62] Однако в ретроспективе это заявление кажется разумно и ответственно точным. Конечно, к середине лета 1929 года можно было обнаружить замедление деловой активности, но пока не было причин считать его чем-то большим, чем обычным спадом в деловом цикле.

Что было явно ненормальным, так это взрывной рост цен на акции почти в два раза с 1928 года. Гувер давно предостерегал от спекулятивных излишеств и теперь мог с полным основанием рассматривать крах как давно предсказанную коррекцию, которая наконец очистит экономическую систему от нездоровых токсинов. В этом мнении у него была многочисленная компания, в том числе и выдающаяся. Джон Мейнард Кейнс писал из Англии, что «чёрный четверг» был здоровым событием, которое перенаправит средства со спекулятивных на продуктивные цели. Уважаемый финансовый писатель «Нью-Йорк Таймс» Александр Дана Нойес назвал крах «реакцией на оргию безрассудных спекуляций» и повторил оценку Гувера, добавив, что «подобных эксцессов торговля и промышленность ещё не практиковали». Американская экономическая ассоциация в декабре 1929 года предсказала восстановление экономики к июню 1930 года. В начале 1930 года газета New York Times косвенно указала на современную оценку значимости краха, заявив, что самой важной новостью 1929 года была экспедиция адмирала Берда на Южный полюс. [63]

Поведение самих финансовых рынков подтвердило эти настроения в течение нескольких недель после краха. К апрелю 1930 года цены на акции восстановили около 20% потерь предыдущей осени. Средний показатель промышленных акций по версии New York Times находился примерно на том же уровне, что и в начале 1929 года, что было примерно вдвое выше уровня 1926 года. В отличие от предыдущих паник на Уолл-стрит, эта пока не привела к краху ни одной крупной компании или банка. По мере того как последние мгновения 1929 года ускользали, великий крах можно было с полным основанием рассматривать как событие неординарное, но, вероятно, странное. Для многих отдельных держателей акций крах, несомненно, стал бедствием, но это бедствие не было депрессией. Пока нет. Ещё одна басня, дошедшая до нас из той бурной осени — во многом благодаря огромной популярности ностальгического очерка Фредерика Льюиса Аллена «Только вчера», написанного в 1931 году, — рассказывает о легионах ушлых мелких держателей акций, опьяненных мечтами о бредовом десятилетии, которые внезапно были уничтожены крахом и массово погрузились во мрак депрессии. [64] Эта привычная картина тоже сильно искажена. Аллен, вероятно, опирался на оценку, сделанную Нью-Йоркской фондовой биржей в 1929 году, согласно которой около двадцати миллионов американцев владели акциями. Позже выяснилось, что эта цифра сильно преувеличена. Главный актуарий Министерства финансов подсчитал, что в 1928 году ценными бумагами владели только три миллиона американцев — менее 2,5 процента населения, а брокерские фирмы сообщили о значительно меньшем количестве клиентов — 1 548 707 человек в 1929 году. [65]

Итак, если верить легендам, средний американец — в данном случае это описание охватывает по меньшей мере 97,5 процента населения — не владел акциями в 1929 году. Даже косвенное владение акциями должно было быть минимальным в эпоху, предшествующую созданию пенсионных фондов, давших миллионам рабочих финансовую долю в капитализме. Таким образом, крах сам по себе не оказал прямого или непосредственного экономического воздействия на типичного американца. Депрессия, однако, была бы другой историей.

КОГДА ОТКРЫЛСЯ 1930 год, исследователи, составлявшие сборник «Последние социальные тенденции», только начинали свои изыскания. Серьёзно относясь к своей президентской миссии, они проявляли большой интерес к этому типичному американцу. [66] Его возраст, как они определили, составлял двадцать шесть лет. (Он был бы мужчиной, этот гипотетически абстрагированный индивид, поскольку мужчин в Соединенных Штатах было больше, чем женщин, до 1950 года, когда под влиянием сокращения иммиграции, значительного числа мужчин и повышения уровня выживаемости матерей женщины впервые стали составлять численное большинство американского населения). Он родился во время первого срока президентства Теодора Рузвельта, в самый разгар прогрессивной реформаторской закваски. Его рождение пришлось на время внезапного нападения Японии на русский флот в Порт-Артуре (Китай) — нападения, которое привело к войне, поражению России и первой русской революции (в 1905 году) и возвестило о стремлении Японии играть в великодержавную игру.

Около миллиона иммигрантов — практически ни одного японца, благодаря неприятному «джентльменскому соглашению», по которому японское правительство нехотя согласилось ограничить вывоз людей, — въезжали в Соединенные Штаты в каждый год его раннего детства. Ему исполнилось десять лет, когда в 1914 году началась Первая мировая война, и он только-только стал подростком — термин, действительно, понятие, ещё не вошедшее в широкий обиход, — когда президент Вудро Вильсон втянул Соединенные Штаты в войну. К моменту окончания боевых действий, в 1918 году, он окончил восьмой класс и завершил своё формальное школьное образование. (Если бы он был чернокожим, то закончил бы его на три года раньше).

Он был слишком молод, чтобы видеть сражения, но вскоре пришёл к выводу, что вся затея с отправкой американских войск в Европу была бесполезной, колоссальной ошибкой и непростительным отступлением от почтенной американской доктрины изоляции. Зрелище несчастных европейцев, разоряющихся в Германии, покорно подчиняющихся фашистскому диктатору в Италии, приветствующих большевиков — большевиков! — в России, а затем, в довершение всего, отказывающихся выплачивать свои военные долги Соединенным Штатам, подтвердило мудрость традиционного изоляционизма, насколько он понимал.

Выросший в деревне, где не было ни туалетов со смывом, ни электрического освещения, в 1920-е годы он переехал в город, в квартиру, чудесным образом оснащенную водопроводом и проводкой. На улицах он столкнулся с многочисленным и экзотическим потомством всех тех иммигрантов, которые приехали, когда он был ещё ребёнком. Вместе они вступали в новую эпоху, когда их страна неуклюже, без чертежей и предвидений, переходила от сельскохозяйственной к индустриальной экономике, от ценностей простой сельской бережливости к ценностям яркого городского потребительства и, как бы ни сопротивлялась эта идея, от провинциального изоляционизма к неизбежному международному участию.