Чтение онлайн

Однако в пульсирующих промышленных городах практически все американцы значительно повысили свой уровень жизни в течение десятилетия после Первой мировой войны. В то время как уровень жизни фермеров снижался на протяжении 1920-х годов, реальная заработная плата промышленных рабочих выросла почти на 25%. К 1928 году средний доход на душу населения среди работников несельскохозяйственных предприятий в четыре раза превысил средний уровень доходов фермеров. Для городских рабочих процветание было удивительным и реальным. У них было больше денег, чем когда-либо прежде, и они наслаждались удивительным разнообразием новых товаров, на которые могли их потратить: не только автомобили, но и консервы, стиральные машины, холодильники, синтетические ткани, телефоны, кинофильмы (со звуком после 1927 года), и — наряду с автомобилем, самой революционной из новых технологий — радиоприемники. В неэлектрифицированной сельской местности, конечно, многие из этих современных удобств были недоступны.

АВТОРЫ КНИГИ «Последние социальные тенденции» обнаружили, что в 1930 году тридцать восемь миллионов мужчин и десять миллионов женщин производили и распределяли это изобилие товаров. Ещё в 1910 году сельскохозяйственные рабочие составляли самую большую категорию занятых, но к 1920 году число работников обрабатывающей и механической промышленности превысило число занятых в сельском хозяйстве. С начала века рабочая неделя типичного несельскохозяйственного работника сократилась, но режим практически непрерывного труда, давно привычный на ферме, был перенесен на фабрики в первые дни индустриализации и лишь постепенно ослабевал. Только в 1923 году сталелитейная корпорация United States Steel Corporation нехотя отказалась от двенадцатичасового рабочего дня, который усугублялся периодической «сменой» ночных и дневных бригад, когда люди должны были отработать непрерывную двадцатичетырехчасовую смену. Большинство промышленных рабочих в 1930 году работали по сорок восемь часов в неделю. Двухдневные «выходные» ещё не стали неотъемлемой частью американской жизни, а оплачиваемые отпуска для рабочих были почти неизвестны. «Выход на пенсию» тоже все ещё оставался недостижимой фантазией для среднего американского рабочего, чьи трудовые будни длились практически до конца жизненного цикла. [40]

Те самые силы, которые повышали производительность труда и приносили пользу потребителям, также несли в себе некоторые последствия, которые глубоко беспокоили экспертов Гувера. Наиболее серьёзная проблема, по их мнению, связана с «повсеместным внедрением машин, [которое] имеет общий эффект замены квалифицированного труда полуквалифицированным и неквалифицированным и, таким образом, снижает статус обученного и квалифицированного рабочего, если, по сути, не стремится полностью исключить его из многих отраслей». Машинное производство представляло собой парадокс. Она давала работу большому количеству неквалифицированных людей, поэтому миллионы европейских крестьян и американских фермеров мигрировали в города в поисках промышленных рабочих мест и шанса на лучшую жизнь. В то же время она превратила труд в товар и улетучила его, лишив рабочих гордости за своё ремесло и, что самое важное, гарантии занятости. Более того, долгосрочным эффектом усиления механизации может стать полное исчезновение некоторых рабочих мест. Особую тревогу вызывала неравномерность занятости в технологически инновационных отраслях массового производства. Как ни удивительно, учитывая репутацию десятилетия, годовой уровень безработицы в этих отраслях превышал 10% в период расцвета «процветания Кулиджа» с 1923 по 1928 год. Немногие особенности зарождающейся индустриальной экономики были более потенциально опасными. [41]

В исследовании Линдов, проведенном в Манси, подробно описаны сложные личные и социальные последствия таких моделей занятости. Главным фактором, отличающим «рабочий класс» от «бизнес-класса», по их мнению, была незащищенность занятости с вытекающими отсюда нарушениями ритма жизни. Представители бизнес-класса, отметили они, «практически никогда не подвергаются подобным перерывам», в то время как среди рабочего класса «прекращение работы» или «увольнение» — явление постоянное. Более того, они предположили, что перерывы в работе, даже в большей степени, чем профессиональная категория или доход, являются главной определяющей характеристикой принадлежности к социальной группе, которую они назвали «рабочим классом». Те члены общества, которые имели определенную гарантию занятости, практически по определению не были «рабочими». У них была карьера, а не работа. Само представление о времени у них было другим, как и их жизненные шансы. Они с уверенностью планировали своё будущее и будущее своих детей. Они брали ежегодные отпуска. Они стремились к лучшему образу жизни. Они также создавали и поддерживали сложную сеть организаций — Ротари-клуб, родительский комитет, торговую палату, женский клуб и, не в последнюю очередь, политические партии, — которые связывали сообщество воедино и давали ему органичную жизнь. Из большей части этой деятельности рабочие были исключены не столько в результате активной дискриминации, сколько в силу простых, но жестоких обстоятельств. [42]

Рабочие, не имеющие гарантий занятости, жили в мире, который Линды называли «миром, в котором ни настоящее, ни будущее не сулит… особых перспектив» для продвижения по службе или социальной мобильности. Они лихорадочно трудились, когда наступали хорошие времена, когда ревели мельницы и раскалялись кузницы, чтобы отложить что-то на тот неизбежный момент, когда времена станут плохими, когда ворота фабрики захлопнутся, а печи забьются. Непредсказуемые перемены в их жизни постоянно нарушали отношения между членами семьи и оставляли мало возможностей для социального или гражданского участия или даже для профсоюзной организации. Такой неустойчивый, разобщенный, социально тонкий, повсеместно небезопасный образ жизни был уделом миллионов американцев в 1920-е годы. Они периодически ощущали вкус процветания, но не имели практически никакой власти над условиями труда или траекторией своей жизни. [43]

Немногие работодатели, штаты и уж тем более федеральное правительство предоставляли какие-либо виды страхования, чтобы смягчить удары безработицы. В 1929 году Американская федерация труда (AFL) была солидарна с работодателями и категорически выступала против государственного страхования от безработицы, уже ставшего общепринятой практикой во многих европейских странах. Сэмюэл Гомперс, многолетний лидер AFL, умерший в 1924 году, неоднократно осуждал страхование по безработице как «социалистическую» идею и поэтому недопустимую в Соединенных Штатах. Его преемники продолжали придерживаться этой философии вплоть до кануна Великой депрессии. Жесткость руководства AFL в сочетании с враждебностью большинства работодателей и общим процветанием десятилетия неумолимо редела ряды организованного труда. Членство в профсоюзах неуклонно снижалось с максимума военного времени, составлявшего около пяти миллионов человек, до менее чем трех с половиной миллионов к 1929 году.

AFL сама заслуживала некоторой доли вины за это сокращение. Озлобленный долгой историей вмешательства правительства на стороне менеджмента, Гомперс проповедовал философию «волюнтаризма». По его мнению, труд должен избегать государственной помощи и полагаться только на свои собственные ресурсы, чтобы добиться уступок от работодателей. К сожалению, эти ресурсы были до боли скудными. Их ценность, по сути, снижалась, поскольку неквалифицированные рабочие неумолимо вытесняли квалифицированных мастеров, чьи ремесленные гильдии составляли AFL. Неквалифицированные рабочие были в значительной степени сосредоточены в таких огромных отраслях массового производства, как сталелитейная и автомобильная, которые все больше доминировали в американской экономике. Здоровье профсоюзного движения зависело от их организации в соответствии с принципами «промышленного профсоюза», который объединял всех работников отрасли в единый профсоюз. Но эта стратегия столкнулась с элитарными и исключающими организационными доктринами AFL, которая группировала рабочих по профессиональному признаку — например, машинистов, плотников или листопрокатчиков.

Воображая себя рабочей аристократией, профсоюзные деятели игнорировали проблемы своих неквалифицированных коллег. Этническое соперничество усугубляло проблемы в доме труда. Квалифицированные рабочие, как правило, были старыми, коренными белыми американцами, в то время как неквалифицированные были в основном недавними городскими иммигрантами из глубинки Европы и сельских районов Америки. AFL, изолировав себя от мужчин и женщин, которые быстро становились большинством промышленных рабочих, передала руководству мощное антирабочее оружие. Руководство знало, как им воспользоваться. U.S. Steel цинично использовала этнические разногласия, которые были бичом американского профсоюзного движения, когда AFL в 1919 году нерешительно отказалась от своих традиционно элитарных взглядов и возглавила забастовку с целью организации профсоюза в сталелитейной промышленности. Корпорация направила агентов в сталелитейные районы Чикаго и Питтсбурга, чтобы разжечь вражду между местными рабочими и рабочими-иммигрантами. Они возбудили самые мрачные опасения забастовщиков, завербовав около тридцати тысяч южных негров, жаждущих получить ранее запрещенные рабочие места, чтобы пересечь линии пикетов. На этих камнях расового и этнического недоверия великая сталелитейная забастовка 1919 года потерпела катастрофическое поражение. После её катастрофического провала Американская федерация труда вернулась к своей исторической исключительности и в основном оставила неквалифицированных рабочих на произвол судьбы.

Манипулирование этническими и расовыми страхами было лишь одним из нескольких инструментов, которые руководство использовало для подавления рабочих организаций. Самым страшным из этих инструментов был контракт «желтой собаки», который обязывал отдельных работников в качестве условия найма никогда не вступать в профсоюз. Работодатели также полагались на дружественных судей, которые выносили судебные запреты, запрещающие забастовки, пикетирование, выплату пособий по забастовке и даже общение между организаторами и рабочими. «Брак трудового запрета с контрактом „желтой собаки“, — говорит историк труда Ирвинг Бернштейн, — был опасен для выживания профсоюзного движения в Соединенных Штатах». Верховный суд сыграл свадьбу в 1917 году в деле Hitchman Coal & Coke Co. v. Mitchell. Доктрина Хитчмана сделала контракты «желтых собак» неисполнимыми по закону. По сути, она делала незаконными практически любые попытки организовать профсоюз без согласия работодателя. В 1920-х годах работодатели активно использовали этот правовой инструмент. За это десятилетие была вынесена половина всех трудовых запретов, зарегистрированных за полвека после 1880 года. Эта судебная враждебность породила разочарование и возмущение среди рабочих. «Растущее ожесточение организованного труда по отношению к федеральным судам», — заявил консервативный сенатор от Пенсильвании Джордж Уортон Пеппер в 1924 году, — грозило «революционными» результатами. Конгресс, наконец, предоставил некоторое облегчение в виде Закона Норриса-Ла Гардиа о борьбе с неисполнением контрактов 1932 года, который запрещал федеральным судам выносить судебные запреты на исполнение контрактов «желтых собак». Но даже подписав этот закон, Герберт Гувер поручил своему генеральному прокурору заявить, что его положения «носят настолько противоречивый характер, что их… может устранить только судебное решение». Таким образом, предупреждение Пеппера о неспокойном характере труда громко прозвучало в десятилетие депрессии. В 1937 году оно потрясло самые устои Верховного суда. [44]

Организованное рабочее движение также погибало от доброты. Заповеди «капитализма благосостояния» находили все большее одобрение у менеджеров по персоналу, которые перенимали методы управления промышленностью, провозглашенные в начале века Фредериком Уинслоу Тейлором. Некоторые корпорации, как правило, крупные и выступающие против профсоюзов, стремились одновременно завоевать лояльность своих работников и обезвредить профсоюзных организаторов. Они создавали «профсоюзы компании» и предлагали бонусы к акциям и планы участия в прибылях, а также страхование жизни, места отдыха и даже пенсии по старости. Однако одной из заповедей капитализма всеобщего благосостояния было то, что контроль над всеми этими программами оставался в руках их корпоративного спонсора, который мог изменять или прекращать их по своему усмотрению. Когда наступил крах, преходящая щедрость работодателей с ужасом обнаружила себя как убогую замену подлинной силе коллективных переговоров, которую мог обеспечить только независимый профсоюз, или законным льготам, которые могло предоставить только федеральное правительство.

ДЕСЯТЬ МИЛЛИОНОВ ЖЕНЩИН, работавших за зарплату в 1929 году, были сосредоточены в небольшом количестве профессий, включая преподавание, канцелярскую работу, домашнее хозяйство и торговлю одеждой. По мере того как расширялся сектор услуг в экономике, увеличивалось и присутствие женщин в рабочей силе. В 1900 году женщины составляли около 18 процентов всех работников, а в 1930 году — 22 процента, когда примерно каждая четвертая женщина имела оплачиваемую работу. Типичная работающая женщина была не замужем и не достигла возраста двадцати пяти лет. Выйдя замуж, что делали почти все женщины, как правило, до двадцати двух лет, она вряд ли снова стала бы работать по найму, особенно пока у неё дома были дети. Только одна мать из десяти работала вне дома, а число пожилых работниц, с детьми или без, было незначительным. Даже на этом позднем этапе индустриальной эры традиционное разделение семейного труда, которое промышленная революция ввела столетием ранее: муж работал за зарплату вне дома, а жена — без зарплаты в нём, — все ещё сохраняло свою силу в американской культуре. [45] Однако традиционные определения семьи и места женщины в ней ослабевали. Замужние женщины могли оставаться заметным меньшинством среди всех работающих женщин, но их число росло почти втрое быстрее, чем рост женской занятости в целом. Здесь, задолго до середины века, уже были заметны, хотя и слабо, динамичные изменения в структуре занятости женщин, которые к концу столетия изменят саму структуру семейной жизни. [46]