Чтение онлайн

В глубине двора, встретившегося на пути — снова за аркой, — виднелась прекрасная ажурная лавочка.

Решив передохнуть, Варвара Сергеевна направилась к ней.

= Боже мой, — усевшись, начала бубнить она, обращаясь к замершему у ее ног и напряженно оглядывавшему двор Лаврентию. — Что-то со мной, друг, происходит… Я будто снова в самом сердце своей жизни, в самом дееспособном, полном энергии возрасте. Но ты же знаешь, я уже бабка… Тело, такое изношенное еще вчера, уже будто не мое, и то, что в него заточено, все рвется куда-то, рвется, не пойму… Столько сил, а девать некуда! Поделиться бы с кем.

Лаврентий был рад долгой прогулке и болтовне хозяйки. Убедившись, что двор для посиделок безопасен, пес успокоился и лег у хозяйкиных ног.

Не знавший дрессировки четвероногий хитрец, как только его взяли в дом, демонстрировал необычайный интеллект и по умолчанию выполнял команды, на обучение которым своих питомцев другие собачники тратили кучу нервов, а особо занятые — денег.

«Зайка», внезапный каприз доктора, был в не счет, пес исполнял «зайку» только по собственному желанию.

Случалось, что Лаврентий упрямился до безобразия.

Например, когда заходился лаем на неприятного (по его мнению) человека, хозяйке приходилось краснеть и изо всех сил удерживать поводок. А в какие-то дни он наотрез отказывался выходить на прогулку и стоически терпел до следующей.

Самоварова расценивала это как предупреждение, что и ей не следует выходить из дома в этот час, правда, тайные собачьи знаки она держала в секрете даже от доктора.

Общаясь с любимцем не в суете, она чувствовала, что делает шаг в другое измерение, в котором пес становился не просто равным, но понимающим в мироздании существенно больше любого занятого пустячными проблемами человека. И тогда она с ним подолгу разговаривала, уверенная, что он ее понимает, — буквально обо всем, что приходило в голову.

— Что происходит, друг мой? — едва слышно продолжала Варвара Сергеевна. — Все с ног на голову перевернулось. Ждешь теперь ночи не для того, чтобы выспаться, а чтобы забыться на несколько часов. Во снах и то больше логики, чем в реальности. Семьи разделяет непримиримая вражда, один брат воюет против другого — и это не в придуманном сериале! Детки малые гибнут, пока великовозрастные неврастеники меняют на границе машины на велосипеды… Писатели, актеры и преподаватели уходят добровольцами… А некогда любимые певцы как с ума сошли, дурману им, что ли, кто-то напустил… Как же я любила слушать эту бунтарку, особенно ее первые альбомы, они просто взрывали мозг! Я даже с ромашками начала здороваться. А теперь что выходит? «Парижских улиц вековая пыль»? Она умело цепляла на крючок нашу русскую ментальность, а там, на чужбине — кто и что в этом по-настоящему поймет? А этот патлатый? Сколько всего созвучного русской душе лилось с его уст… Сегодня он плюет в свою мать… Как же так?! Паяцы — одно слово. Но ведь тяжело признать, что те, кто еще вчера делал своим талантом зарубки в твоей душе — а мало что скрепляет души больше, чем музыка! — те, чьи песни окрашивали странички твоей жизни, предательски бегут с набирающего ход корабля, бесстрашно прорезывающего громадные волны истории…

Лаврентий шевельнул ушами — «согласен».

Самоварова и не заметила, как выкурила две папиросы подряд.

Пес несколько раз крутанулся на месте за своим всегда торчащим крендельком хвостом, снова сел и нетерпеливо тронул хозяйку лапой — «Выговорилась? Пора уже и честь знать».

Бросив в урну очередной окурок, Самоварова, потирая поясницу, встала, и друзья двинулись дальше.

Они бродили по старой части города, с кружевными оградами, вековыми золотыми куполами и выстоявшими несмотря ни на что каменными стенами старинных особняков (после вчерашней экскурсии с Геннадием Леонидовичем некоторые представились ей уже в ином свете) и находились до нытья в ногах. Тем не менее по дороге к отелю Варвара Сергеевна не удержалась, зашла в два магазина — парфюмерный и книжный.

В «Новую зарю» с собакой не пустили. Стоя в дверях, Варвара Сергеевна объяснила любезной юной особе, что ей очень нужен «Ландыш серебристый». Уговорив милашку пойти «приезжей клуше» навстречу, протянула пятерку. Минут через пять консультант вернулась с пакетом и сдачей.

— Вот. Пользуйтесь на здоровье. И хорошего вам вечера! Вы, кстати, не актриса? Мне кажется, я видела вас на экране.

— Почти, — хмыкнула довольная нежданным комплиментом Самоварова. — Почти актриса.

Лаврентий приветственно гавкнул, чтобы подтвердить сказанное.

В небольшом книжном удалось уговорить охранника покараулить собаку при входе — охранник оказался профессиональным кинологом и с ходу нашел с псом контакт.

— Я пулей! — вложив в широкую натруженную ладонь поводок, Самоварова ринулась к стеллажам.

Быстро рассмотрев выставленные в приоритете на полках новинки — и отметив, что среди них по-прежнему преобладают дурные иностранные ужастики, взяла томик стихов поэтов Серебряного века и увесистую биографию Михаила Шолохова. Это чтение она решила оставить до дома: монументальный труд, вызвавший так много откликов, надо читать бережно.

Когда вышли из магазина, с неба посыпалось мелкое серебро дождя.

Пришлось прибавить ходу.

— Ляжем пораньше, — вытирая в прихожей псу лапы, ворковала хозяйка. — Завтра опять спозаранку вставать. Перед сном почитаю тебе стихи.

«Ландыш», так странно звучащий в октябре, ударил в мозг забытым. Разве не для этого она его купила? Тогда, в девяносто третьем, на ней было «Диориссимо» — французская версия «Ландыша» от Диор.

Тогда в фаворе было все импортное, теперь учились ценить свое.

Тогда крушили, теперь собирали по крупицам.

Тогда были мальчики, теперь старики.

А новые мальчики нового времени, ненадолго выходя из окопов, писали посты о великой чести быть русским.

Из хранилища архива во двор подъехали на УАЗике двое хмурых мужчин и начали выгружать чемоданы. Громоздкие чемоданы, какие когда-то были в каждой советской семье и в основном годами пылились на антресолях — с двумя металлическими замками и всего одной ручкой. Эти чемоданы остались служить родине в качестве перевозчиков из прошлого в настоящее. В этих коричневых, бездушных только по определению предметах, было столько достоинства, что язык не поворачивался у кого-то спросить, почему их до сих пор не заменили на что-то более современное. В них и привезли запрошенные посетителями личные дела давно перешедших в иное измерение русских офицеров.

В читальный зал вышла служащая архива: высокая, худощавая, с пучком седых волос — и принялась выкрикивать фамилии тех, чьи личные дела только что прибыли из хранилища. Наконец прозвучало даже на слух казавшееся почти нереальным: «Самоваров Егор Константинович!»

Подскочив и осторожно взяв как сокровище пухлую папку, Самоварова расположилась за столом в глубине читального зала. Открыв папку, не поверила глазам.

Единственная запись в листе запроса по делу, прикрепленного перед титульным листом, свидетельствовала о том, что дело деда запрашивали лишь раз, но зато в августе этого года! «В. Самоварова» — стояла в положенной графе торопливая и неразборчивая подпись; в скобках фамилия и инициалы были указаны печатными буквами.

На первый взгляд, это выглядело как детская проделка, но, разглядев хорошенько через лупу мобильного печатные буквы, Варвара Сергеевна сделала вывод, что выводил их и небрежно расписывался вполне взрослый человек. К тому же ребенка бы сюда не пустили.

Дождавшись, пока сотрудница архива, следившая за тем, чтобы посетители не копировали без разрешения документы из личных дел, приблизилась к ее столу, взбудораженная Варвара Сергеевна обратилась к ней с вопросом:

— Не подскажете, сколько сотрудников работает в читальном зале?