Чтение онлайн

— Зачем вам это?

— Просто любопытно. — Варвара Сергеевна указательным пальцем элегантно поправила на носу очки.

Этот жест она вчера подсмотрела у Матросовой.

— Тоже сценарий сериала пишете? Или книгу? — сотрудница глядела на нее с недоверием человека, привыкшего упорядочивать только исчисляемые единицы. Такие не терпят праздного любопытства.

— А что, приходят те, кто пишет? — не сдавалась Самоварова.

— Случается. Запрашивают дела родственников, потом описывают где-то то, что здесь у нас происходит, — сухо поделилась женщина. — Половину выдумывают.

— Разве это плохо? В смысле что интересуются делами своих родственников?

— Я не сказала, что плохо. Но в последние месяцы просто наплыв. Мы не успеваем отвечать на телефонные звонки и выдавать дела, так вдруг всем понадобилось составлять свои семейные древа. Это теперь модно. Едут буквально со всей страны, как прорвало! Так и подмывает спросить: раньше-то где вы были?

— Так сколько сотрудников читального зала помогают таким же поздно спохватившимся, как я? — виновато спросила Самоварова.

— Я и моя коллега, — оглядев ее повнимательней, смягчила голос служащая.

— Тогда, возможно, вы помните, кто уже запрашивал это дело в минувшем августе?

— Вы издеваетесь?

— Нет. Скорее взываю о помощи. Я тоже из другого города приехала, специально для того, чтобы попасть сюда.

Нависнув над Самоваровой, женщина по-хозяйски перевернула дело и поглядела на обложку.

— Редкая у вас фамилия. Хоть и русская. Да, я ее помню. Неужели ваша родственница не поделилась с вами полученными сведениями? — пожала плечами женщина. — Она заказывала переснятие страниц, приходила два раза, сначала, как вы, на ознакомление, затем на съемку, отсняла, кажется, только пару листов.

— Родственница?! — изумилась Самоварова. — Может быть, волонтер? Сейчас много фондов памяти тех, кто воевал во Вторую мировую.

— И волонтер, и однофамилица? Это из области фантастики.

— Действительно, — растерянно кивнула Варвара Сергеевна. — И как же она выглядела?

— Довольно молодая женщина. Как пацанка одета, но, признаться, очень вежливая.

Описание было странным, а слово «пацанка» к всегда нарядной и накрашенной в классическом стиле Аньке (предположим, рискнувшей подделать подпись матери) совершенно не подходило.

— Это не может быть ошибкой?

— Нет. Вы же сами видите отметку на листе.

— Есть возможность узнать полное имя?

На лице женщины отразилось недоумение.

— Вы меня извините, но это конфиденциальная информация. — Она сдвинула тонкие и редкие, подкрашенные коричневым брови и на несколько секунд задумалась. — Она имела право получить дело на руки! — прозвучал уверенный ответ.

— Но вы ведь сказали мне почти все! Пожалуйста, скажите имя. Может быть, это моя дочь.

Такая вероятность была ничтожна, но все же от Аньки, по крайней мере той, какой она была до рождения ребенка, можно было ожидать нестандартного поступка.

Вот только зачем скрывать… Уесть при случае хотела?

Но эта тема — не повод для самоутверждения.

— Вы не помните, как зовут вашу дочь?

— Вы издеваетесь?! — в свою очередь фыркнула Самоварова.

Поглядев на нее то ли сочувственно, то ли осуждающе (за толстыми линзами очков было не разобрать) сотрудница архива слишком шустро для своего солидного возраста крутанулась на низеньких каблучках.

И продолжила с достоинством вышагивать по залу, наблюдая за посетителями.

С прошедшей беспокойной ночи Самоваровой мучительно хотелось с кем-то говорить — о том, о чем обычно говорить не принято. Не исповедоваться, не слушать в ответ, что у кого-то хуже — в ее возрасте подобное уже не вызывало ничего, кроме тихого сочувствия; или, напротив, ярче и лучше — такие заявления пробуждали беззлобную и легкую зависть. Хотелось просто говорить с чужим, непредвзятым, неидеальным и пусть даже не особо приятным человеком.

С приятными спокойно, но с ними нет развития. Чтобы таковыми остаться в твоем сознании, они, чистоплюи, не скажут ничего нового. И вовсе не потому, что приятные люди ограничены; они каким-то чудом сумели договориться с собой и миром и потому действуют в рамках нехитрого правила: говорить то, что хочет услышать собеседник, или вежливо скрыть свое мнение за неопределенным кивком.

Неустроенный человек готов к конфликту.

Такие часто отрезвляют.

Всякая мысль материальна, и желаемое не заставило себя ждать.

Как раз в тот момент, когда Самоварова выбиралась из подмосковного города, записывая в автобусе в телефон все, что удалось запомнить из личного дела деда: ключевые даты биографии и названия мест, — пришло сообщение от Виктории Андреевны.

«Есть один билетик на премьеру иммерсивного спектакля. Приятельница не смогла. Я почему-то подумала о вас. Если возьмете, буду рада».

«Сегодня?» — не заставляя ждать с ответом, отбила Самоварова.

«Да. В семь на Мясницкой. Билет дорогой, но оно того, как пишут критики, стоит».

«Буду», — даже не поинтересовавшись стоимостью, загорелась Варвара Сергеевна.

Когда еще представится такая возможность? В Питере по театрам она ходила не чаще, чем пару раз в год. А здесь за одну только неделю второй раз, да еще на премьеру!

«Может, пораньше встретимся? — оставив смущение, уже строчила Самоварова. — Поболтаем?»

«В шесть в Ирландском пабе напротив особняка. Адрес увидите в билете».

«Идет!».

Оставшаяся часть пути тянулась мучительно долго. Нужно было еще выгулять Лаврентия, перекусить и привести себя в порядок.

Хорошо, что на всякий пожарный в последний момент она впихнула в чемоданчик еще одно нарядное платье, а в сумочку — бархатный мешочек с Валериным подарком, кулон-подковку с сапфиром. Моднящаяся блогерша внимательна к мелочам. А Варвара Сергеевна, как и Матросова, большую часть молодых лет прожившая в эпоху дефицита, так и не рассталась с привычкой наряжаться, выходя на люди.

Давно привыкнув глазом к балахонам, треникам, бейсболкам, угам и кроссовкам под юбкой на прогрессивной, а следом за ней — ленивой части представительниц прекрасного пола, она так и не научилась принимать повальный и добровольный отказ от женственности.