Чтение онлайн

Орнштайн (Ornstein, 1991) описывает важную дилемму личности в психотерапии. Человек сознательно или бессознательно приносит в терапию надежду на то, что требования его объекта самости будут удовлетворены, но также и страх того, что они будут отвергнуты – «страх повторения», который может привести к окончательному крушению надежд. Личность ждет особого типа отзывчивости, которой он не чувствовал в детстве, из-за чего его надежда была разбита. Когда в терапии возникает эта надежда, но не встречает там достаточного интереса или понимания, ранняя травма оживляется, что приводит к защитным реакциям. Некоторые люди так воспринимают данную ситуацию: отчаяние им знакомо, они могут в известной степени положиться на это состояние, в то время как пытаться воскресить надежду – значит идти на большой риск. К сожалению, нежелание пациента поверить в надежду в процессе терапии бывает очень сильным и непробиваемым. Какова бы ни была причина, если сам человек упрямо отрицает какую-либо возможность возрождения надежды, то и терапевт в конце концов может отчаяться.

Хроническое отчаяние становится частью самоощущения и закрывает личности доступ к ее положительным сторонам. Мазохистская личность может посчитать, что терапевт работает с ним только из-за ее страдания, и потому намеренно будет поддерживать состояние безнадежного отчаяния. Некоторые хронически депрессивные и пограничные пациенты уничтожают всякую надежду, а терапевту приходится контейнировать все их отчаяние, которое он не всегда может вынести. Отсутствие надежды у самого терапевта может быть вызвано проективной идентификацией, сочетающей депрессивную динамику терапевта и материал пациента. Отчаяние может усиливаться в процессе терапии, когда, например, терапевт используют методики и техники, которые пациент считает бесполезными.

Удивительно, но признание состояния отчаяния может благотворно сказаться на процессе терапии и помочь человеку восстановить связь с замороженной надеждой. Такое вмешательство полезно, когда оно переживается как подтверждение способности нормально реагировать на ту изолированную область личности, которая, по ее мнению, не может быть разделена с другими. В таком случае пациент чувствует, что другой может увидеть и понять его изоляцию. Подобное контейнирование отчаяния, когда пациент не отрицает его, а терапевт не дает его горю захватить себя, позволяет рассмотреть и проработать проблему.

В процессе работы с потерявшей надежду личностью, пишет Огден (Ogden, 1979), терапевт должен контейнировать ее отчаяние, но при этом не останавливать процесс лечения. Терапевту в таком случае приходится осознавать, что он работает в ситуации отчаяния (с точки зрения пациента). На практике такая работа оказывается тяжелой и изматывающей, ведь терапевт только предсознательно рассматривает возможность зарождения надежды у пациента. Борис (Boris, 1976) утверждал, что в таких ситуациях терапевт должен призвать свою собственную надежду и установить связь с пережитым им самим периодом отчаяния. Борис отличает надежду от желания: по его мнению, желание – это когда мы хотим, чтобы что-то произошло, в то время как надежда – это когда мы верим, что что-то должно произойти. Желание подразумевает мгновенную благодарность, реальный объект и реальное осуществление, а надежда находится в области чистой потенции, и, стоит только объекту реально появиться, как она исчезает. Борис писал, что надежда возникает из набора заранее существующих, филогенетически сформированных идеалов, которые мы сопоставляем с реальным опытом. Надежда, таким образом, представляет собой глубинную структуру психики, априорный архетипический процесс (в юнговском смысле).

Для того чтобы быть открытым для надежды, человек должен иметь пережитый в детстве опыт, который в свое время привел его к ощущению контроля над окружающим миром и адекватной отзывчивости со стороны объекта самости. Возможно, надежда возникает в тот момент, когда огорченный ребенок уже обладает достаточным опытом успокоения и понимания того, что его любят и ценят. Такие полезные переживания позволяют развивать осознание того, что даже в тяжелой ситуации все может измениться к лучшему. Поэтому в трудных ситуациях люди успокаивают себя словами, песнями и воспоминаниями из детства.

Само собой разумеется, что надежда на всемогущего утешителя-терапевта, который все исправит, нереалистична. Митчелл описывает такой тип надежды на чудесное решение всех проблем как «надежду в параноидно-шизоидной позиции» (Mitchell, 1993, p. 212), отличая ее от надежды в депрессивной позиции, подразумевающей храбрость и тоску по «человеческому, слишком человеческому» незаменимому объекту за пределами контроля. Возможно, это говорит о том, что надежда способна адаптироваться и зиждется на особенностях развития. Все это позволяет говорить о ее реалистичности, при этом отличая ее от ложной, утопичной надежды. Таким образом, лишь некоторые типы надежды укоренены в реальности.

Я считаю, что многообразие мнений о ценности надежды связано с тем, что различные авторы пишут о разных состояниях. Некоторые путают надежду с оптимизмом, который может быть наивным, эгоцентричным и нереалистичным. Или же надежду путают с ожиданием, хотя в ожидании нет присущей надежде открытости. Зрелая надежда подразумевает способность переносить определенный уровень страдания и амбивалентности, в то время как наша личная надежда может конфликтовать с надеждами других, а, например, нарциссическая надежда себялюбива и лишь поддерживает фрагментированное «Я». Зрелая надежда не отрицает реальности, она основана на разумной оценке ситуации. Как говорит Линч: «Нет ничего сильнее надежды, знающей свои границы» (цит. по: Meissner, 1987, p. 182). Поскольку мы должны ограничивать себя областью возможного, трудность для терапевта состоит в необходимости различать реалистичную надежду и надежду-фантазию, или тревогу о будущем. Однако Алан Уоттс (Watts, 1964) отмечал, что нам не следует поспешно отвергать «пустые мечты» – ведь они зачастую составляют важную часть творческого воображения.

Возможно, что без надежды мы не смогли бы достичь ни одной цели. Чтобы надежда была действенной, мы должны уметь переплетать реальность настоящего с потенциальной реальностью воображаемого. Как писал Башляр, наше воображение есть «истинный источник психического. С психической точки зрения мы сотворены из наших грез и фантазий» (Bachelard, 1938, p. 110–111). В этом вопросе Юнг проводит важное различие между мечтательностью, когда мы сознательно создаем в голове образы, и вниманием за потоком спонтанных образов, порождаемых бессознательным и живущих собственной жизнью, за рамками влияния Эго (Jung, 1970, p. 192). Такой тип творческого воображения, способный стимулировать наши поступки, очень важен для человечества в целом, потому что без него мы – узники настоящего, которым не остается ничего, кроме отчаяния. Конечно же, надо помнить и об осуществлении своих мечтаний и о претворении их в жизнь, однако без воображения мы оказываемся в тупике.

Важность темы воображения очевидна для психотерапии. В различных видах депрессивного состояния воображение либо парализовано, либо слишком пессимистично. В таких случаях только терапевт может представить себе исцеление и удачный исход, однако здесь появляется опасность навязывания собственных планов другой личности (пусть и планов исцеления). Надежда терапевта на изменение личности тоже может быть нереалистичной, хотя и основанной на вере в ту или иную философию психотерапии; порой такая надежда может даже парадоксальным образом скрывать отчаяние. С учетом этой оговорки отметим, что при работе с отчаявшимся человеком имплицитная фантазия о том, что терапевт держит дело исцеления в своих руках, может быть благотворной. Возможно, она будет благотворной только для терапевта, но он во всяком случае не опустит рук и не бросит пациента. Если правда, что проективная идентификация работает в обе стороны, то благотворная фантазия терапевта может затронуть и пациента, открыв таким образом путь к новым возможностям. Возможно, надежда и ожидания – необходимые атрибуты развития, двигающие личность вперед. И хотя ожидание не всегда каузально, порой имеет место мистическая связь между ним и тем, что происходит потом. Кому-то эти идеи покажутся магическим мышлением, но иногда события во внешнем мире действительно отражают наши психологические состояния.

Когда жизнь невыносима, надеяться не на что и ничто не обещает перемен, способен ли терапевт помочь человеку изменить взгляд на сложившуюся ситуацию? Борис называл это «переживанием того, что переживается» (Boris, 1976, p. 147). Облегчит ли это страдания пациента, даже если речь идет о защитном отрицании? Если терапевт не способен вынести отчаяние, а терапия не помогает, то он все-таки может предложить пациенту сфокусироваться на тех сферах жизни, которые кажутся ему удовлетворительными. Если же, наоборот, обсуждаются проблемные ситуации, то следует ли терапевту предложить духовный подход, или это будет выходом за терапевтические границы? Трудные жизненные ситуации, как, например, болезни на терминальной стадии, ранее всегда были епархией религии, предлагавшей утешение и надежду. Но если человек чувствует, что традиционные религии не могут ему помочь, это еще не значит, что ему не нужна духовная помощь (за этим и можно обратиться к терапевту). А здесь уже все зависит от терапевтов: одни будут настаивать на том, чтобы человек принимал реальность такой, какая она есть, другие же скажут, что эмоциональная зрелость включает духовное развитие, которое затем уже становится естественной частью терапевтического процесса.

В этой главе речь пойдет о различных вариантах того, как психотерапия может способствовать духовному развитию. Само собой разумеется, что психологический и традиционный подходы к духовному развитию друг друга не исключают, а скорее наоборот – взаимодополняют. Традиционно считается, что духовные практики «настраивают» человеческое сознание, делая его прозрачным и восприимчивым по отношению к трансцендентным уровням реальности. Этого можно достичь, к примеру, при помощи медитации за счет существенного повышения и очищения внимания. Медитирующий человек приобретает способность созерцать чистое сознание, не заботясь о значении неизбежно возникающих мыслей и чувств. На первый взгляд, кажется, что психологический подход радикально иной, ведь терапевт интересуется как раз значением переживаемого. На основании этого поверхностного наблюдения мы можем прийти к заключению, что медитация затрагивает только сознательные процессы (например, внимание), в то время как глубинная психология изучает содержание сознания. Однако подобный вывод будет грубым упрощением.