Чтение онлайн

Некоторые в подобной ситуации разрываются между призывом работать и другими религиозными идеями, согласно которым ничего не нужно контролировать и надо просто отдаться на волю провидения. Люди помнят слова о том, что «Господь – наш Пастырь», или сравнения с полевыми лилиями и птицами небесными, которым не приходится работать (Мф. 6: 26–28). Их учили полагаться на Бога, и такое учение, если только оно не используется как способ уклонения ли отрицания, может оказывать очень мощное успокаивающее воздействие. Однако многим людям мысль о такой духовной «капитуляции» слишком напоминает о том, как приходилось подчиняться родителям в детстве. Кто-то не может избавиться от потребности работать из-за идентификации с родителями, которые в свое время трудились не покладая рук. Однако духовная «капитуляция» может стать оправданием бездействия, ухода и уклонения от ответственности. Более зрелое понимание, осознанная вера в то, что все идет так, как должно идти, означает некое доверие, отказ от тотального контроля ситуации, но при этом не переходит в регрессивную зависимость. Уильям Джемс называл это «возрождением через расслабление… Мы просто даем нашему личному судорожному „я“ отдохнуть, понимая, что где-то здесь, рядом, находится более крупная сущность, истинное „Я“» (James, 1958, p. 107). Джемс описывал это состояние как «важный поворотный момент религиозной жизни» (там же, p. 195). Иначе люди начинают думать, что все «у них в руках», а такая позиция приводит к хроническому напряжению и полной потере веры. Однако подчинение высшей воле, столь важное в традиционных духовных учениях, требует немалых сил, ведь мы привыкли контролировать то, что с нами происходит. А эта привычка, в свою очередь, основана на боязни фрагментации, потребности во власти и поддержании высокой самооценки [62] . Когда же в процессе терапии уверенность в себе, в собственной целостности повышается, то появляются условия для подчинения высшей воле. Помня об этом, психотерапевт не должен проводить жесткое различие между психологическими и духовными потребностями, ведь процесс терапии должен включать оба эти измерения одновременно.

Многие люди, которые в детстве подвергались эмоциональному и физическому насилию, очень остро ощущают собственную никчемность; их нелюбовь к себе так глубока, что они считают само свое появление вселенской ошибкой. В таких ситуациях терапевт должен постараться смягчить хватку Супер-Эго, помочь человеку повысить самооценку и укрепить чувство собственного «Я». Эти ситуации имеют важное духовное измерение. Всякий духовно ориентированный психотерапевт признает право любого человека на то, чтобы жить на этой планете. Неважно, высказывается ли это вслух, но эта мысль должна имплицитно присутствовать в нашей работе, в нашем отношении к людям.

Само собой разумеется, что терапевт может считать неважным духовное развитие личности. Это особенно относится к психотерапевтам, которые были старшими детьми и наряду с родителями воспитывали своих братьев и сестер. Такие люди обладают чувством повышенной ответственности за тех (в большей степени, чем перед теми), с кем они работают. Однако большая духовная чувствительность означает, что человек способен ослабить эти внутренние нормы, чтобы в терапию вошло подлинное со-чувствие и со-переживание.

Все психотерапевтические теории подразумевают те или иные факторы мотивации человеческого поведения. Фрейд считал наиболее важными факторами сексуальность и агрессию, в то время как современные теоретики называют еще целый ряд факторов (Lichtenberg, Lachmann, Fosshage, 1992). В данном случае в расчет берутся фундаментальные психологические потребности, такие как потребность в привязанности и принадлежности, потребность изучать и утверждать себя, поиск чувственного и сексуального удовольствия. Некоторые пытаются выстроить иерархию мотиваций и потребностей, начиная от самых базовых (потребности в пище, крове и безопасности) и заканчивая высшими (любовь, творчество и реализация своих возможностей). Я считаю, что духовный поиск можно отнести к мотивационным факторам, важным для саморегуляции, самоорганизации и выстраивания отношений с другими. При этом я не считаю, что духовный уровень выше психологического, потому что духовное присутствует на всех уровнях психики.

В любой момент времени действуют все мотивационные факторы, но на разных этапах терапии более отчетливо проявляются то одни, то другие, и терапевт должен чувствовать эти акценты. Когда встает какой-либо духовный вопрос, который очень важен для личности, а терапевт не воспринимает духовность всерьез, то человек воспримет этот как отсутствие интереса и, желая сохранить связь с терапевтом, просто отложит этот вопрос в сторону. Либо же может возникнуть ситуация столкновения ценностей. Такое вполне вероятно, если терапевт считает любые разговоры о духовности механизмом защиты от зависимости и беспомощности или вовсе пустой тратой времени, отвлекающей от более серьезных вопросов. В таких случаях терапевт просто-напросто направляет ассоциации пациента, подгоняя их под теоретические представления о том, что должно происходить с пациентом. Однако никто не знает, что на самом деле должно происходить, и поэтому духовно ориентированные терапевты во многом полагаются на веру. Здесь уместно вспомнить, что слово терапевт в переводе с греческого означает слугу, ухаживающего за больным, а это значит, что мы, психотерапевты, должны ухаживать за душой человека. Само слово душа – это метафорическое обозначение духовного измерения личности или глубинных уровней человеческой субъективности (более подробно о душе будем говорить в главе 5).

Я не считаю психику «входом в мир духа», как будто бы речь идет о двух разных измерениях реальности, потому что считаю, что психика неотделима от духа. Работая с психологически важным материалом, мы делаем духовную работу. Другими словами, персональное и трансперсональное измерения сознания неразрывно связаны друг с другом. Юнг, например, считал, что комплекс состоит из архетипического, или трансперсонального, ядра и личного (персонального) материала; одно без другого немыслимо. Это означает, что и теория объектных отношений, и психология самости, и когнитивно-бихевиоральные парадигмы рассматривают лишь личный материал, тогда как наша психопатология всегда имеет трансперсональную размерность. Поэтому ошибочно считать, что негативные эмоции, такие как гнев и ненависть, исключительно психологичны, а положительные чувства – любовь, сострадание – исключительно духовны. Всякое стимулированное комплексом чувство имеет духовную сторону, а поскольку все наши эмоции облечены в плоть, значит, дух действительно выражает себя через тело. Не стоит думать, что сакральное – это только свет и сладость. Юнг говорил, что у Самости есть темная сторона (наш опыт это подтверждает), а значит, болезненные эмоции – тоже проявления Самости.

Основная идея этой главы состоит в том, что психотерапия представляет собой современную форму заботы о душе. При этом нельзя забывать о том, что психотерапевтический подход к понятию души радикально отличается от подхода традиционных религий [63] . В последние годы глубинные психологи все чаще используют слово душа – возможно, что сегодня можно даже говорить об опасности злоупотребления – поэтому необходимо прояснить все возможные трактовки этого понятия. И хотя рассуждать о душе стало очень модно, в психологической литературе нет единого значения этого термина. Существует такое большое количество различных значений и оттенков, что только конкретный контекст может подсказать необходимый смысл.

Традиционно слово душа служит для обозначения сверхчувственной реальности, предельного принципа или божественных свойств индивида. Представители глубинной психологии используют это слово как знак отличия от других психологических школ. Некоторые из них подразумевают под душой некое пространство пересечения психологии и духовности или хотят обозначить с его помощью глубину пережитого опыта или романтическую чувственность. Для психотерапевта важность этого слова заключается в том, что оно помогает отличать каждодневные заботы Эго от более глубоких уровней смысла. Слово душа очень подходит также для обозначения того загадочного, необъяснимого, знакомого всем терапевтам чувства присутствия, которое порой наполняет собой терапевтический кабинет.

Психология Юнг притягательна еще и потому, что это психология души, а не разума или мозга. В 1933 г., в период, когда психологи пытались вытравить из своей науки все слова, имеющие религиозную коннотацию, Юнг заявил, что основная цель психологии и психоанализа – возрождение души. Он настаивал на принципиальном признании реальности души, однако и в его работах это слово употребляется в разных значениях. Иногда Юнг использовал слово душа как синоним для психики. Такое употребление интересно тем, что оно как бы упраздняет различия между сферой психологии и сферой духовности. С точки зрения Юнга, психика – это самостоятельная первичная действительность, и именно она создает ту реальность, в которой мы живем. Его онтологическая позиция заключается в так называемом esseinanima, бытии в душе. Это означает, что мы переживаем мир как сочетание некоего объективного ощущения и того, как душа (или психика) воображает его (Jung, 1923, par. 77 / Юнг, 1997, с. 84–85). Бытие в душе занимает срединное положение между чисто материалистической (esse in re) и чисто умственной (esse in intellectu) позицией.

В других случаях Юнг использует термин душа для обозначения некоего функционального комплекса внутри психики, психологического органа, который производит образы и символы (например, образы сновидений), соединяющие сознание с бессознательным. Когда мы видим сон или переживаем нуминозный опыт, трансперсональный уровень психики взаимодействует с человеческими уровнями сознания. В этом смысле душа – это то, что позволяет наладить связь с духом и воспринять сакральное, – все, что мы знаем о духе, приходит к нам через нашу душу. В этом качестве душа является мостом, соединяющим переживание духа с эмоциями и образами, передаваемыми телу и личному сознанию.

Неизвестные фигуры из сновидений, имеющие противоположный со сновидцем пол, иногда называют «фигурами души». Юнг считал, что женская фигура во сне мужчины и мужская во сне женщины описывают частично осознаваемые части психики сновидца. Он считал, что фигуры противоположного пола приходят из более глубоких уровней психики, чем фигуры одного со сновидцем пола, потому как противоположный пол в целом представляет для нас нечто неизвестное. Таким образом, душа – это мост в бессознательное.

Хиллман считал, что душа – это, скорее, некий «горизонт зрения, нежели сущность; ракурс, с которого мы смотрим на вещи, а не сама вещь» (Hillman 1975, p. xvi). Под душой он понимал способность воображать, размышлять, фантазировать, а также «неизвестный человеческий фактор, который является условием наличия смысла и который превращает явления в переживания, передается в любви и обусловливает религиозную потребность» (Hillman, 1972, p. 23 / Хиллман, 2005, с. 34) [64] . Хиллман был в восторге от слов Китса о том, что мир – это «долина созидания души» [65] . Многие представители глубинной психологии под этой фразой понимают психологическую работу над своими переживаниями, перевод переживаний на язык слов и образов, метафорический и даже мифологический взгляд, развитие внутреннего мира. Однако, называя все это созданием души, мы поворачиваем вспять природный порядок, потому как именно душа позволяет нам делать все вышеперечисленные вещи. Если считать душу первичным принципом, то получается, что мы не можем «создавать» душу; иначе получается, что она создается чем-то, находящимся за ее пределами. Скорее, это душа создает нас, делает нас человеческими существами. Наша задача – переживать каждый день душой и с душой. И тогда каждодневные дела и заботы откроют нам дорогу к душе, которая наполняет смыслом мир и наше тело.