Чтение онлайн

Но она очень боялась одиночества. Не верила, что эти две дочери, Лида и Галина, если им обеим отказать, станут к ней приезжать, когда я уеду, поэтому решение "квартирного" вопроса не захотела отложить до весны. А так как у нее не было другого выхода из трудного положения, вторично дала Юдиным согласие с ними съехаться. А мне после этого сказала:

— Гальке деньги, Лидке квартира, тебе сад. Это мое последнее слово.

* * *

Следующий мой визит был в правление садоводческого товарищества. Занимало оно подвальный этаж жилого дома. В одной из комнат, за двумя столами, заставленными письменными принадлежностями, сидели две женщины, обе холеные, по-летнему одетые, аккуратно причесанные. Я обратилась к той, что была постарше, объяснила, что меня привело к ним в офис. Она, раскрыв какой-то журнал, нашла в нем номер маминой шестисотки и сделала отметку, что на этот участок имеется завещание. Записала также мои данные: фамилию, адрес, телефон. Потом, глядя на меня глазами, затуманенными какой-то, неведомой мне невеселой думой (у нее, естественно, был обширный опыт в подобных делах, она заранее знала, что мои родственники, проживающие в этом городе, будут недовольны, когда узнают, что глава семейства свою недвижимость отдает иногородней дочери), проговорила:

— Ни с кем из ваших родных, которые, возможно, захотят продать сад, чтобы поделить между собой вырученные деньги, вести разговор на эту тему мы не станем. Но если сюда явится ваша мама, хозяйка сада, и скажет, что решила его продать, мы не в праве будем возразить.

— Не явится, — заверила я женщину (это была главный бухгалтер правления), — свою маму я знаю.

Собеседница моя, как мне показалось, хотела добавить что-то к сказанному ею. Но я встала, попрощалась и вышла. Зачем вести ненужные разговоры, давать пищу для сплетен? Я была уверена, что мама, которая оказалась такой упрямой, что даже Юдиным данное слово отказалась нарушить, хотя и сердилась на них, меня-то уж не подведет: мы же с ней в последнее время живем душа в душу…. Тем более что я, прежде чем отправиться в это учреждение, сама родительнице предложила на случай, если она раздумает передать мне эту свою собственность, написать доверенность на продажу сада, потому что, если она мне его не подарит и я перестану приезжать в Летний, участок все равно придется продать: работать в нем, как положено, кроме меня, никто ведь не станет. Всем нужны только деньги, а не этот сад с полуразвалившимся домиком. Выслушав меня, мама отклонила это мое предложение, заявив: "Продавать сад, пока я жива, никто не будет. Не позволю".

* * *

Семнадцатого июля дочь Лиды и Родиона, Светлана, отмечала свое тридцатилетие. Галине о том, что такое мероприятие состоится, даже не сказали, ссылаясь на то, что между нею и Лидой в последнее время сложились неприязненные отношения. Отношения Юдиных со мной после того, как они попытались подстроить маме каверзу и я их разоблачила, тоже ухудшились. Но это мне в упрек не поставили, об этом командующий за столом Родион даже не заикнулся. Не за тем меня позвали на это празднество, чтобы свести со мной счеты, а для того, чтобы помириться и, угостив "по полной программе", подлизаться ко мне (перед тем, как состоится заседание бюро обмена с маминым "квартирным" вопросом на повестке дня), иначе, если они не постараются меня задобрить, может ведь получиться и "облом". Стоит мне как доверенному лицу мамы выступить на этом заседании и поведать собравшимся, какой номер отколол недавно наш зять, ему не разрешат съехаться со старушкой, даже если она подтвердит свое согласие жить с Юдиными. Конечно, я могла, злясь на Родиона за его проделки, не принять приглашение. Но ведь банкет устраивается не в его честь, а в честь их дочери, старшей внучки моей мамы, которая ни бабушке своей, ни мне, своей тетке, ничего плохого пока не сделала. Как я могла обидеть ее отказом? Хитрый Родька знал, что я так не поступлю. Он ведь мой бывший ученик и хорошо изучил меня в свое время, понял, что я отношусь к разряду наивных людей, которые не только речи правильные говорят, но и стараются, даже в ущерб себе, правильно поступать. Все он предусмотрел, рассчитал и не ошибся. Я пришла на торжество не с пустыми руками — с букетом ярко-красных гладиолусов. Эти цветы я купила на рынке, так как в мамином саду гладиолусы не росли. Значит, потратилась! Этим все сказано…

Меня встретили не просто как желанную гостью, а как почетную. Не знали, куда посадить, какого вина в бокал налить, какую закуску положить на сверкающее чистотой блюдечко. Приглашая меня, не оставили без внимания и дочь мою, и маму. Но мама сразу отказалась придти на этот вечер, потому что плохо себя чувствовала, а Майя сказала, что придет, но опоздает немного.

Кроме нас, трех женщин, гостей назвали "со всех волостей". Тут были и многочисленные родственники Родиона, кровные и некровные, и подруги Светы с мужьями. Так много набралось народа, что все не поместились бы в маленькой комнате, которую занимала семья Светланы в квартире с соседями. Поэтому собрались не у нее, а у ее родителей. У них была, как я уже говорила, хоть и "хрущоба", но все же двухкомнатная. В одной комнате — танцевали, в другой — пили и закусывали. Стол ломился от разнообразных яств и спиртного.

— Деньги должны давать людям радость! — то и дело повторял Родион (это был, наверное, его девиз) и, думая, должно быть, что находится она, эта радость, в вине, распечатывал одну за другой бутылки.

Я в этот вечер пила совсем мало. Хотя и явилась на праздник, но настроение было у меня будничное. В основном я наблюдала за тем, что происходило в поле моего зрения. Да размышляла о своем. Очень не понравилось мне, как вела себя виновница торжества. Она очень красивая, лицом и фигурой напоминает Афродиту. Но слишком крупная, в отца. Почему-то невеселой она была в свой день рождения. Сидит за столом обособленно, пьет наравне с мужчинами. Держит в руках два граненых стакана: в одном — водка, в другом — вода. Только собралась опрокинуть один за другим, подходит отец, отнимет первый. Она машет рукой, расплескивая воду, хмурится, возмущается, что с нею так грубо поступили, требует, чтобы вернули ей то, что отобрали. Раздаются голоса. Пожилые женщины: мать, бабушка (родительница Родиона), а также свекровь Светланы? увещевают ее, советуют ограничиться уже выпитым. Она не желает никого слушать, но отец на уступку не идет… Танцует Света только с мужчинами, со всеми по очереди, исключая собственного мужа. Виснет на каждом, как будто принимает их всех за него. И это на глазах у своих ближайших родственников. Тут же бегает ее сынишка, третьеклассник. И никто не одергивает молодую женщину, словно в том, что она себе позволяет, нет ничего ее позорящего. Как будто все так и должно быть. Это же праздник, а на празднике, мол, каждый ведет себя, как ему заблагорассудится. Тем более, это же ее торжество. Муж Светы старается не смотреть на свою благоверную. Тоже напился. Лицо перекошено, сорочка вылезла из брюк, галстук на плече. Не одергивает жену, вообще к ней не приближается, думая, наверное, что лучше не придавать значения ее заскокам, иначе как же с нею дальше жить? Глаза его бегают, точно ищут кого-то и не находят. Будто "половину" свою не узнает. Или боится, что она вдруг исчезнет, удерет с кем-нибудь из мужиков, чтобы покататься на белом пароходе по реке, как Лариса с Паратовым, и хочет удостовериться, что она еще здесь и страшного ничего не случилось. Он высокий, но щуплый, как подросток, напоминает мне Карандышева.

Лида говорила, что он очень любит Свету. Когда, десять лет назад, он попросил ее руки и она ответила согласием, он даже заплакал от счастья. Вот теперь и плачет на всех пирушках, но уже по другой причине, когда она, накачавшись, начинает куролесить. Однако порвать с нею силы воли у него не хватает…

Тут вдруг приходит моя дочка. В голубом, очень ярком костюмчике из ситца. На правой руке обручальное колечко, в ушах — серьги, подаренные ей бабушкой, моей мамой, на длинной, как у Нефертити, шее — кулончик, хорошенькая, очень хорошенькая, тоже, наверное, красивая, но мне, ее матери, трудно судить, так ли это. Губки чуть подкрашены, волосы слегка завиты, сзади хвостик. Очень худенькая, чуть-чуть лишь поправилась за две недели, что прожила у бабушки. Всего чуточку. Но загорела, окрепла. Смотрит приветливо, держит за руку Полиночку. А та нисколько не оробела, попав в общество незнакомых людей, в шумную компанию. Пришли немного развеяться, пообщаться со Светланой, тетей Лидой и гостеприимным дядей Бродей. То, что он, чуть было, не облапошил свою тещу, нашу с Лидой маму, стараемся не вспоминать. Все-таки обворожительная улыбка хлебосольного хозяина дома — великая сила. Хочешь? не хочешь, но поддаешься ее обаянию. Того и глади все ему простишь, этому подхалиму, и позволишь вить из себя веревки. А Полиночку и Майю, как мне кажется, любит он на самом деле — отцовской любовью. Пожили бы девочки мои здесь, в Летнем, еще хотя бы столько же времени, набрались бы сил, которых так не хватает им там, на севере. Но Майя не может отложить отъезд, муж требует, чтобы они скорее возвращались. Да Майя и сама не хочет задерживаться. Нельзя молодого супруга надолго оставлять одного, если ты им дорожишь, разумеется. Мужчины! Можно ли на кого-либо из них положиться? Поверить в их надежность?

Живут мои взрослые дети между собой дружно. Всякое, вероятно, случается, но Майя умеет не обострять с супругом отношения. И если возникают какие-то противоречия, старается их сгладить, договориться с Петром по-хорошему, "спустить это дело на тормозах", как она выражается. Ей уже надоело жить на севере. Вреден климат этого края и для нее, и для Полины. Но Пете там нравится. И работа (он, оказывается, не геолог, а геофизик), и то, что продвинуться по службе на севере гораздо легче, нежели на большой земле. Он у нас "парень с головой"; всю жизнь ходить в подчиненных, имея высшее образование, не желает. И план в жизни у него такой: сперва — сделать себе отличную трудовую книжку, а затем уже вернуться в тот город, где они с Майей учились, где зимой живу я….

А еще, уже обоим, нравится им жить подальше от старших, от родителей, от его и Майечкиных. Быть самостоятельными. Когда нуждаются в помощи, вызывают меня, но чтобы осталась я у них насовсем — этого им не надо. Майя, вероятно, была бы "за", но Петя категорически (это его любимое слово) "против". Я не обижаюсь на него за это. Так, наверное, лучше для всех. Приезжая к ним, помогаю не только трудом, но и деньгами. Уму непостижимо это, тем не менее удается мне кое-что выкраивать для них из своей, меньше чем минимальной, пенсии. Им пока что ведь очень мало платят. Архангельская область — это же не крайний север, где труженики гребут деньги лопатой. Чтобы здесь хорошо зарабатывать, надо долго на этом месте прожить, укорениться, а они переехали туда всего лишь 3 года назад…

Еще я не сказала, что муж моей дочери удмурт. А внучка наполовину удмурточка. Эту национальность выдают ее пухлые щечки. Но она очень миленькая и умненькая (забегая вперед, скажу: среднюю школу она закончила в 16 лет с золотой медалью)…

Татьяна, старшая дочь Галины, тянется ко мне и всегда ставит меня в пример своей матери. Хвалит за то, что Майе помогаю. А главное — за то, что стараюсь молодым не мешать. Давно уже не секрет, что неудачная личная жизнь Тани на совести ее матери. В тот год, когда Татьяна вышла замуж, Галина только начинала сколачивать состояние. И Таня, и ее муж были студентами. Получали стипендию. Но разве на студенческую стипендию проживешь, если даже их две? Чтобы прокормиться, Равиль бросил институт и поступил на работу. Его сразу же взяли в армию. Отслужив, он вернулся домой (к своим родителям) с другой женщиной, на которой через некоторое время женился, расторгнув брак с Татьяной.

Как-то я сказала старшей сестре:

— Вот была бы твоя Татьяна замужем, меньше было бы у тебя проблем.

Она ответила:

— Ну и что же! Пусть Танька не замужем! Аля (младшая ее дочь) выйдет и прекрасно. Мне одного зятя хватит.

Зять нужен ей для того, чтобы водить машину, которая ржавеет у нее в гараже. Сама Галина за руль садиться трусит, хоть и получила водительские права. А муж ее не имеет таких прав. Он дальтоник…

Полину во время танца передавали из рук в руки. Но вдруг кто-то поставил ее на ноги. И что же? Она ничуть не растерялась (а было ей тогда всего-навсего три с половиной года) и сама пошла плясать. Начала выделывать такие фигуры, вертеть ручками, ножками и попкой, что все так и повалились кто куда со смеху. И давай в ладоши хлопать, приговаривая:

— Ай да Полина! Ай да молодец!

Всех взрослых женщин, толстушек неуклюжих, маленькая плясунья перещеголяла, можно сказать, за пояс заткнула. Но эта картина показалась Майе не совсем приличной. Она подхватила дочку и посадила к себе на колени. Вскоре мы ушли: Майя, я, Полиночка. Ей очень не хотелось расставаться с такими веселыми, нахваливающими ее тетеньками и дяденьками, с таким добрым, ласковым, всегда улыбающимся дядей Бродей.

— И зачем только я пришла сюда, да еще с Полиной? — сказала моя дочь, когда мы влезли в трамвай. — Водить ребенка на такие посиделки — только портить его…