Чтение онлайн

И отныне все славят Всевышнего, прославляют и Коляду.

— Расскажи, Гамаюн, птица вещая, о Се– маргле сыне Сварожиче. И о детях его и богини Ночи, о Купале и Костроме. Как в цветок Купала-да-Кострома обратили их боги Ирия.

— Ничего не скрою, что ведаю…

Негасим Огонь в Сваржей Кузнице. Днём он Солнцем горит, ночью — Месяцем, искры в том очаге — звёзды частые.

Как на небе Огонь до рассвета горит, так не гаснет Огонь в очагах огнищан. То Семаргл– Огнебог греет небо и землю, прогоняет он мглу, голод и нищету.

Коль взбушуется лютый Чёрный Змей и надвинется тьмой на Ирийский сад, позовут Огнебога Сварожичи:

— Приходи и спаси, Сурьи-Солнца брат!

Как у Солнца лучи — волосы у него. По

плечам лежат, будто жар горят, в небесах зарёй разливаются.

У Семаргла-Огня, как у Месяца, как у Велеса с Хмелем — златые рога. Под Семарглом тем златогривый конь, у того коня шерсть серебряная, в каждой шёрсточке по жемчужинке.

Как звала Семаргла Купаленка — Ночка тёмная, Ночка маленькая:

— Ты сойди, Огневик, с поднебесья! Ра-ре– кой приди, тропкой лунною. Посидим с тобой, полюбуемся.

Отвечал Семаргл Купаленке:

— Не имею я часа, Купалочка! Мне всю ночь до рассвета нужно не спать, в небесах мне на страже нужно стоять. Чтобы Чёрный Змей не приполз из Тьмы, жито в поле широком бы не

потоптал, у коров молоко бы не отобрал, а у матушек — малых детушек…

Вновь зовёт Огнебога Купаленка, не идёт с поднебесья Сварогов сын. Слёзы льёт от тоски Купаленка, и зовёт, и кличет Сварожича. То не Ра-река разливается, не огонь в небесах разгорается — льются слёзы из глаз Купаленки, разгорается сердце бога.

И сошёл Семаргл к Купаленке, стал плясать он в ночи, стал он песни петь. В первой песне Триглава прославил. Во второй песне — Ладу– матушку. В третьей песне — саму Купальницу.

Ничего над полем не видно, за рекой ничего не слышно; только ветер прошёл над лесом, пролетела тень над водою — пробежала там туча чёрная. Но её Сварожич не видел, но её Семаргл не услышал…

Много ль времени миновало, мало ль времени миновало — от него зачала Купальница. И родила она сына с дочкою. Волоса у них золотые, на плечах лежат, как огонь горят. И решила Купальница братца с сестрой звать Купал ой и Костромой.

Как цветы, они поднимаются и румянятся, словно яблочки. Днём ласкает их Солнце Красное, ночью тёмною — мать Купалочка.

Рано-рано на зорьке утренней в лодочке стояла Купальница, и держала она в рученьке весло. С первым светом, с зарёю утренней отправлялась она в путь-дороженьку. Говорила она Костроме, так наказывала Купале:

— Ой вы, дети мои родимые! Как болит по вас сердце вещее! Не ходите вы в чисто полюшко, не садитеся под калинов куст и не слушайте птицу Сирина! Сладко птица поёт-распе– вает, но кто слышит её — умирает… Не заметите вы — с востока прилетит вдруг облако чёрное. От того-то грозного облака в чистом полюшке не укроешься!

Отвечали ей брат с сестрою:

— Не печалься, не плачь, Купаленка! Не пойдём мы в чистое полюшко и не сядем мы под калинов куст.

Вот отчалила мать Купаленка, и пришёл рассвет, и зачался день. Поднялось уже Солнце Красное, и на небе ясном ни облачка.

Вдруг услышали брат с сестрою — далеко– далече во полюшке, да на веточке той калиновой птица Сирин поёт-заливается. И рекла сестрица Купале:

— Побежим мы с тобою, братец, далеко-да– лече во полюшко, посидим, послушаем Сирина. Коль появится туча-облачко, мы с тобою быстро укроемся.

И тогда с Костромою Купала побежали в чистое полюшко и садилися под калинов куст.

Во долинушке калинушка стоит, птица Сирин на калинушке сидит, под калиною Купала с Костромой, малый брат с родимою сестрой. Засмотрелись они, заигрались, песней птицы Сирин заслушались — не увидели, как ложилась тень, как надвинулась туча чёрная.

Из-под той-то тученьки чёрноей налетели вдруг гуси-лебеди. Налетели и закурлыкали, скрыли крыльями небо синее. Подхватили гуси Купалу, посадили его на крылья, понесли его по-над полем.

Плачет Кострома, причитает, кличет братца она Купалу, но её Купала не слышит… Унесли его гуси-лебеди за дремучий лес и за горы. Посадили его за булатный замок — да во ту серёб– ряну клеточку, за золоченую решёточку.

Вот проходит год, а за ним другой, так идут года чередою… Костроме пришла пора замуж. Только всё Кострома смотрит в сторону, всё печалится о Купале, и никто-то ей не приглянется…

Ой да рано-рано Солнце поднималось… Да ранее того по-над полем, да над речкой тихой, над морем птица Сирин летала-пролётывала.

Как у моря, у Лукоморья, в тихом устье речки Смородинки, у того у Камня горючего птица Сирин на веточку саживалась.

Как садилась птица на яблоньку, золотые перья роняла, Костроме она слово молвила:

— Ой да ты, Кострома молодая, скоро быть тебе, дева, замужем. Скоро свадьбу играть и на свадьбе плясать. Но не долго быть тебе счастливой и не долго быть тебе замужем. Увенчает Леля златым венцом, вслед за нею Смерть подойдёт с венком.

Так роняла она златы пёрышки, так вещала птица младой Костроме. И решила та, молодё– шенька, что навек останется девою и вовеки не будет замужем. Как решила — сбирала пёрышки, и златые перья в рукав клала. Перья те потом вынимала и веночек из них свивала.

Как тут вдоль по речке Смородинке девуш– ки-подружки гуляли… И сплетали они веночки, по воде веночки пускали, и по тем веночкам гадали: кто венок подберёт, тот и замуж возьмёт.

— Ой, Смородинка-речка, про жизнь расскажи… С кем мне век вековать и кого любым звать?