Чтение онлайн

–  Холопка ейная приходила, отдала, - со вздохом пояснил боярин.
– Сказывала, княгиня все просила князя за тебя.

Иванок долго смотрел на серьгу на ладони, потом медленно сжал пальцы в кулак.

–  Вели подать вина, - негромко приказал он.

Боярин недоумевающе заглянул ему в лицо, но спорить не стал. Когда ему нацедили полный кубок, Иванок поднял его одной рукой и выпил единым духом.

Сборы были недолги. У переяславльского князя была готова дружина, киевский тоже не заставил просить себя дважды. Ждали только остальных князей. Каждому было послано по два гонца - от Владимира Мономаха и Святополка Изяславича лично.

Ростиславичи ответили отказом - после того, что было недавно, ни Володарь, ни Василько и помыслить не могли о том, чтобы выступать вместе с остальными князьями. Давыд Святославич откликнулся с радостью, но его брат Олег отказался, сославшись на нездоровье, и отделался тем, что прислал небольшую дружину. Нежданно-негаданно пришел ответ и из Полоцка - сын покойного Всеслава Давид Всеславич выказал желание идти вместе и привел полки. Прислал с небольшой дружиной сыновца Мстислава и Давид Игоревич Дорогобужский. В подмогу себе Святополк взял второго своего сыновца, Вячеслава Ярополчича, а Владимир Мономах часть дружин отдал под начало своего сына Ярополка. С тем и выступили.

В день выхода в поход нежданно захолодало, небо заволокло облаками, пошел снег, но знающие люди говорили, что сие к удаче, и Киев провожал своего князя с радостью.

Черниговские князья Давыд Полоцкий и Мстислав Дорогобужский подошли к Киеву и спустились по течению вместе с дружинами Святополка. Владимир Мономах присоединился к союзу князей возле Заруба, откуда все вместе двинулись в степь.

Шли вдоль реки. Днепр уже вскрылся, со дня на день ожидалось половодье, но большая вода покамест не пришла, и лодьи с пешцами с дорожным припасом легко скользили по речной глади. Княжеская конница и часть обоза налегке шли берегом - каждый князь вел своих конников наособицу, и лишь во время стоянок князья съезжались вместе. Далеко обгоняя передовые полки, вдоль берега Днепра скакали сторожи, но весенняя степь, пока еще покрытая потемневшим ноздреватым снегом с пятнами первых проталин, была безлюдна. Так дошли до самой Хортицы, где впервые остановились надолго - выгрузить с лодей пешцев и припас на подводы, перестроиться и двинуться в глубь степи навстречу неизвестному.

В этом походе Иванок получил под начало кроме той полусотни, что привел от заставы сотник Калина, еще и дружину боярина Данилы Игнатьевича. Тот оставил все на юношу и редко навещал его, пропадая в сердце строя, где ехали князья и бояре. Данила Игнатьевич вел полки вместе с Яном Вышатичем. Киевский тысяцкий старел, хотя оставался крепок телом, но в походе предпочитал ехать на возке с тем, чтобы сесть на коня только перед началом битвы.

Хортица был остров старый, известный всякому, кто хоть раз спускался вниз по Днепру до Русского моря. Здесь проходила незримая граница Русской земли. Дальше начинались степи, где с человеком могло случиться всякое, а посему люди невольно медлили, молясь и вспоминая дом и близких.

На самом Хортичевом острове рос толстый старый дуб. Раскинув корявые сучья в стороны, он покачивал голыми безлиственными ветками, словно издали приветствовал русичей. Углядев его с берега, Иванок не мог уже отвести глаз от кряжистого дерева и едва заметил, как десяток корабельщиков садятся в лодью, бросился к ним и последним отчаянным прыжком успел перескочить через борт над брошенными сходнями.

–  Почто к нам, боярин?
– неласково приветствовал его один корабельщик.
– Мы по своему делу плывем…

–  Так и я - по своему, - отозвался Иванок, глядя на дуб.

–  Нам не по пути, - попробовал возразить корабельщик, но его товарищ, уже седой дед, заметив юношу, важно заговорил:

–  Зри, боярич! На сем острове дуб рос, когда еще дед мой этим путем плавал. И тогда уже он был стар. Всякий раз, как отправлялись люди в плаванье, непременно останавливались здесь, поминали Перуна и Велеса, приносили жертву Днепру Славутичу и грозным богам, молились об удаче. Ныне другая вера на Русь пришла, но Днепр-то течет по-старому, и дуб растет, и путь у нас неблизок, так что надо бы помолиться старым богам, чтобы даровали они удачу , Даждьбожьим внукам…

–  Помолчал бы, Гудим Добрилич, - окликнули его.
– Рази ж боярич нас разумеет? У него свой бог, греческий, а то наш русский…

–  Отчего же, - негромко откликнулся Иванок, во все глаза глядя на приближающийся остров, где раскорячился толстый дуб, - разумею.

Корабельщики спешили, ходко налегали на весла, и ладья резво бежала вперед. Иванок стоял на носу, но мысли его были далече. В памяти стоял тот старый волхв с вороном на плече, звучали в ушах странные слова: «Молись Перуну - и дарует он тебе удачу. Будешь смел и тверд - постоишь за землю Русскую…»

Ладья ткнулась носом в низкий песчаный берег, в реку шумно плюхнулся обмотанный веревкой камень, корабельщики подхватили мешки с припасами и один за другим попрыгали в воду, по мелководью добираясь до дуба. Под его корнями снег уже растаял кругом, обнажив старое кострище и остатки прежних поминок. Иванок постоял немного на берегу и пошел за ними.

До самой Сутени войско шло, не встретив ни единого половецкого следа. Что следы - даже остатки становищ не попадались на глаза. Только когда вышли к реке, вдалеке мелькнули и пропали какие-то всадники.

Кочевники подбирались к русскому войску ночью, тайно, не желая подойти ближе и лишь настороженно озирая море костров, слушая ржание и фырканье коней, помыкивание волов и слабый людской гомон. На Дешт-и-Кипчак шла огромная сила. Давно такого не бывало - степняки уже забыли, сколько народа живет на Руси. Эдакая силища была для многих в диковинку, и сторожи со всех ног кинулись прочь - донести весть о выходе Руси до своего хана.

В бескрайней степи кочевал со своей ордой старый хан Урусова. Был он когда-то силен и смел, далеко ходили его воины, знали Дербент и Волынь, Византийские пределы и Болгарию, итильских булгар и вятичей. Побывал хан и на Руси, побродил под Киевом и Переяславлем, наведывался в Чернигов. Мечтал стать великим хаканом, подчинив себе весь Дешт-и-Кипчак, да сил не хватило. На Дону поднялись Шаруканиды, по Днепру - Бонякиды, бродили где вздумается мелкие ханы. Некоторых из них Урусоба прибрал к себе, иные подчинялись ему до сих пор, да всему на свете приходит конец.

То ли прогневался на что-то Тенгри-хан, то ли удаче надоело помогать хану, только последнее время не стало у него сил. Великий Урусоба болел, старел. Все реже и реже поднимал он в поход свои орды, предпочитая мирно кочевать по степи, торговать с иудеями и греками, ловить рыбу в затонах Днепра и Дона, понемногу щипать окрестности Олешья да ласкать рабынь. Подрастающие молодые ханы не смели слова поперек сказать - каждый половец с младенчества учится почитать старших и не спорить с ханом, - но уже десять лет прошло с последнего большого набега на Русь, и молодежь сама понемногу начала ходить на добычу. Баранты уже никого не прельщала - что доблести в угоне скота, когда совсем рядом в урусских избах живут светлокосые синеглазые красавицы и сильные юноши, за которых торговцы дают большую цену! Не продашь раба - он будет трудиться на тебя. А урусское добро? На севере много урусских поселений - набег на любое мог бы обогатить орду. Но Урусоба стареет, ему лень садиться в седло, и молодые воины либо ленились сами, либо потихоньку ходили в набеги, зачастую в союзе с соседями.

Получив от сторожи весть о большом выходе Руси, Урусоба забеспокоился и наказал гонцам скакать в степь и звать на сход всех окрестных ханов. Те откликались неохотно - Урусова уже терял уважение молодежи, и лишь привычка да сама весть о войне заставила ханов поворачиваться побыстрее.

Уже на второй день в становище Урусобы стали прибывать ханы. В степи запестрели шатры, затрусили табуны коней, ярче стал запах кизячного дыма, разноголоснее шум. Под высоким теплым небом трепетали разноцветные бунчуки из конских и бычьих хвостов, тут и там скакали всадники.