Чтение онлайн

В Воздвиженске у одного возка расшаталось колесо, и пришлось остановиться. Пока поправляли его, Давид Игоревич приказал позаботиться о пленнике. Слуги осторожно затащили Василька в сени добротного поповского дома и, пока отец Василий тайно беседовал с попом, сняли с него задубевшую окровавленную рубашку, натянув другую, попроще.

Разбуженная голосами людей и суетой, в дверях смирно стояла попадья - пышнотелая женщина средних лет с рыжеватой растрепанной косой, кутаясь в платок. Когда она увидела Василька и по красоте сильного тела угадала молодость пленника, а по его изуродованному лицу поняла его судьбу, она тихо заплакала, кусая губы.

Один из отроков услышал ее всхлипывания. Скомкав в руках рубашку, он подошел к попадье и сунул ей в руки бурый от крови ком:

–  Выстирай!

Она шарахнулась прочь, но послушно пошла за водой.

Воздвиженский поп согласился дать у себя роздых Волынскому князю, прошел в дом, распорядился насчет обеда, слуги занялись конями. Попадья осталась в сенях одна. Пока кругом ходили и говорили люди, она с опаской косилась на распростертого на ковре в углу Василька, стирая его рубашку, но потом не выдержала. Подошла, опустилась на колени, робко коснулась ладонью русых кудрей и запричитала, ломая руки:

–  Ой ты, сокол ясный! Да за что же тебя, родимого! Да за кого же ты венец принимаешь мученический… Ой, да какое лихо приключилось-то, люди добрые!

Стесняясь гостей, она голосила шепотом, но Василько вдруг очнулся. Он слабо вздохнул, пошевелился, поворачивая голову в сторону женщины.

–  Где… где я?
– еле слышно шевельнулись черные губы.

–  Во Вздвиженье-граде, - всхлипнула попадья.
– Страдалец…

–  Пить… дай пить.

Попадья сорвалась с места птицей, налила в ковшик воды, осторожно, чтобы не расплескать ни капли, поднесла с губам князя, приподняла его голову. Василько сделал несколько глотков и опять откинулся на ковер. Попадья, присев около, стала смывать ладонью кровь с изуродованного лица. Ей открылся косой шрам на щеке - сюда ударил, сперва промахнувшись по глазу, овчар Беренди.

Василько лежал, не чувствуя ее прикосновений. Жизнь для него закончилась, ничего более не имело смысла. Болели глаза, ныла рана на щеке, но еще большая боль разрасталась в груди. Сердце готово было разорваться от тоски и горечи. Звякнув цепью на запястье, он схватился за грудь - и ненадолго замер, ощупывая пальцами ткань рубахи.

–  А где… моя?
– прошептал он, все еще по привычке силясь пошире распахнуть глаза.

–  Сняли ее.
– Попадья отстранилась, беспомощно хлопая глазами.
– Постирать мне дали. Крови на ней было…

–  Зачем?
– простонал Василько, рванув на груди рубаху.
– Зачем ее сняли с меня? Я в ней муку принял - в ней хочу перед Господом предстать, чтобы узрел он все!..

Вскрикнув, он так рванул на себе рубаху, что зацепился и лопнул шнурок, на котором висел нательный крест.

Через малое время, отобедав и дав коням роздых, обоз Волынского князя тронулся дальше.

Владимир Мономах проводил начало зимы на ловах и пересылаясь гонцами с сыновьями. Русь утихомирилась, князья смирно сидели каждый на своем месте, пора было подумать о внешних врагах. Теперь, когда старый порядок наследования рухнул, он становился сам себе господин и мог не спрашивать разрешения у Киева ни на что. Впрочем, Мономах и прежде не часто оглядывался на Святополка и терпел его на великокняжеском столе только потому, что за него стояло киевское боярство и купечество - грозная сила, ибо именно бояре выбирали князей. Впрочем, доносчики говорили, что среди них тоже есть Святополковы недоброхоты.

Владимир возвращался с ловов, когда ему доложили о приезде отца Василия. Сей поп жил в Киеве, был одним из близких к Святополку людей, но держал руку Мономаха. Великий князь и не догадывался, что священник исподтишка следит за его деяниями и обо всем доносит в Переяславль. Обычно отец Василий слал вести через гонцов, но раз он прискакал сам, значит, случилось нечто небывалое.

С ночи шел глубокий снег, успевший засыпать всю землю. Отец Василий, проведший в седле несколько дней, все еще растирал бока и потихоньку охал, когда в светелку, гдеон отдыхал, вбежал раскрасневшийся Мономах, отряхивая корзно и шапку от снега. Отец Василий неловко встал, и переяславльский князь подошел, крестясь.

–  Святой отец, - наклонил он голову в знак приветствия.

–  Здрав буди, князь, - откликнулся тот.

–  Какие в Киеве новости? Уж не случилось ли беды, что ты сам прискакал?.. Неужто помер Святополк?

–  Великий князь в здравии, - вздохнул отец Василий.
– Но случилось небывалое, случилось великое зло, коего со времен Святополка Окаянного не бывало на Русской земле. Да и при нем, думаю, такого быть не могло!..

–  Да что случилось-то?

–  Святополк Изяславич, совокупившись с Давидом Игоревичем Волынским, схватили и ослепили князя теребовльского, Василька Ростиславича!
– выпалил отец Василий.

Владимир ахнул, опускаясь на скамью.

–  Верно ли сие?
– прошептал он.

–  Я сам тому был видоком - послали меня, грешного, дабы исповедовать мученика…

–  Как… было это?

Отец Василий стал рассказывать. Говорил он сперва осторожно, не желая вдаваться в подробности, но постепенно разохотился, описывая пленение князя, его борьбу с палачами и муки. Когда он завершил рассказ, Владимир Мономах уже плакал, закрыв лицо руками. Увидев князя в слезах, отец Василий удивленно замолк. Он знал, что Мономах иногда плакал от умиления, слушая церковные песни, рыдал на похоронах отца и долго со слезами на глазах утешал вдову сына Изяслава, павшего в бою в прошлом году. Он вообще мог легко заплакать, но сейчас!..

Успокоившись наконец, Владимир отер слезы и с дрожью в голосе промолвил:

–  Никогда не бывало подобного на земле Русской ни при дедах, ни при отцах наших!.. Великое зло свершилось… Боже, почто допустил сие преступление? За какие грехи позволил пролиться крови? И не чужой крови - своей! За что, Боже?

Отец Василий как потерянный стоял рядом. Вспомнив наконец о нем, Владимир Мономах повернулся к священнику:

–  И ты видел сие?

–  Все зрел грешный аз! Зрел и ужасался!

–  Воистину страшное дело свершилось!
– Мономах перекрестился.
– Брат на брата руку поднял! Все бывало на Руси, но чтобы такое?.. И что же теперь с Васильком стало? Тебе ведомо?

–  Ведомо, князь, - вздохнул отец Василий.
– Я до самого Владимира-Волынского с ним дошел. Князь Давид его, аки зверя, в оковах привез, посадил на дворе боярина своего Вакея и приставил к нему охрану - три десятка воев с оружием стерегут, а служат Васильку два отрока, коие за ним всю дорогу ходили.

–  Знаешь их?

–  Знаю. Уланом одного зовут, а другого Кольчей. Они теребовльские.

Мономах некоторое время сидел, опершись локтями о колени и напряженно раздумывая. Наконец он выпрямился. Глаза его еще блестели от сдерживаемых слез, голос дрожал, но говорил он сухо и строго:

–  Передохнешь с дороги - ворочайся во Владимир-Волынский. Следи за Васильком и пуще того за Давидом, как бы не сотворилось ничего. Коли что вызнаешь - гонцов шли али сам скачи. Великое зло свершилось - не можем его так оставить!..