Чтение онлайн

–  Тотчас!

Несколько дней спустя братья выступили в поход.

В середине лета соединенные рати Ростиславичей подошли к городу Всеволожу. То был один из старших городов Волынской земли, защищавший Владимир-Волынский с юга и запада. Крупнее его были лишь Луцк и Турийск. Прослышав издалека о подходе большой рати, горожане бросили посад, затворились в детинце, изготовившись биться, и послали гонцов к князю.

Полки братьев обошли город с двух сторон. Василько оставил своих людей на Кульмея и ехал с братом. Ему нашли смирного коня, который чуял, что всадник его беспомощен, и ступал с расчетливой осторожностью. Отрок Улан следил лишь, чтобы князь не свернул куда не надо.

–  Всеволож-град, Василько, - объявил Володарь, - пред тобой лежит. Что надумал делать? На щит взять или приступом?

–  Жечь!

Володарь вытаращил глаза:

–  Как - жечь?

–  Не оставлю Давиду в его земле городов! Ни одного города не оставлю! Вспомни, как святая Ольга за мужа своего, Игоря Старого, Искоростень пожгла. Мои раны того не менее!.. Жечь град! Сотворить место пусто!

–  А людей?
– спросил Володарь.
– Себе угоним?

–  Людей?
– Ноздри красиво вырезанного носа Василька хищно раздулись, он оскалился, как зверь.
– Сечь!

Думав, что ослышался, Володарь не стал переспрашивать и дал приказ.

В стены Всеволожа полетели стрелы, обмотанные паклей и зажженные от костров. Сперва, горожане тушили их, но стояли теплые сухие дни, стрелы сеяли частым дождем, стрельба не прекращалась до вечера, и к ночи запылало сразу в двух местах. Спустился закат, в полутьме люди стреляли вслепую, подбегая к самым стенам и городскому рву. Опустевший посад зажгли сразу, и он занялся легко и быстро, окружая город огненно-дымным кольцом.

Уставший Василько спешился, велел проводить себя в шатер, где сидел без сна, почти не притронувшись к пище и прислушиваясь к далекому треску горящего дерева. Уже глубокой ночью к нему прибежал запыхавшийся отрок:

–  Князь! Город горит!

–  Горит?
– Василько вскочил, протянув к нему руки.
– Веди меня!

Они выступили из шатра. Володарь уже ждал брата на коне.

–  Люди из града бегут!
– сказал он.

–  Сечь!
– воскликнул Василько.

–  Всех?

–  И старого, и малого!

–  Но…

Василько, оборотил на брата незрячее лицо, и Володарь, ожесточившись сердцем при виде ран брата, повторил отрокам его слова.

Василько повелел подвезти себя ближе к пожару. Всеволож пылал с трех концов. Люди, отчаявшись бороться с огнем, распахнули ворота и спасались бегством. Но из темноты ночи навстречу им выскакивали воины и рубили всех. Сперва дружинники стыдились - замахивались мечами только на тех, кто нес оружие. Но потом, опьяненные кровью, ошалевшие от дыма, огня, криков и суеты, стали рубить всех подряд.

Василько неподвижно застыл на коне. Тот дрожал всем телом, всхрапывал, но не трогался с места - двое коноводов крепко держали его под уздцы, да сам князь изо всех сил натягивал повод, разрывая нежные конские губы. В треске огня ему чудился треск доски у него на груди, во мраке - мрак той изобки, где его ослепили, а крики избиваемых воскрешали его собственные стоны.

Конь вдруг шарахнулся, затанцевал - какая-то женщина с ребенком бросилась под копыта. Воин настиг ее, ударил мечом по спине, и она упала, обливаясь кровью.

Еще наутро продолжалось избиение. Оставив от Всеволожа горы мертвых тел и угли, Ростиславичи двинулись далее, ко Владимиру-Волынскому. Войско шло ходко - многим дружинникам, да и простым воям было тяжко после той рубки, что они учинили.

Гонцы из Всеволожа уже были во Владимире. Удалось уйти от огня и мечей и нескольким счастливчикам. Они и принесли Давиду горькую и страшную весть, что Ростиславичи идут с огнем и мечом. Города жгут, людей рубят или берут в полон. По Волыни текла кровь, и страшно было сознавать, что натекла она всего из двух выколотых глаз, и еще страшнее было то, что иссякнуть этот поток должен был не скоро. Поэтому когда Ростиславичи наконец подошли ко Владимиру-Волынскому, город ощетинился оружием и стал ждать смерти.

Давид Игоревич боялся даже выйти на стену, когда ему донесли, что братья обложили город станом. Он затворился в своем тереме, опасаясь допускать к себе даже родных, и был очень изумлен, когда на исходе третьего дня осады узнал, что в город прибыли гонцы от Ростиславичей. Как они проникли в осажденный город, сказать было трудно. Но их глашатаи кричали на всех площадях, у ворот и даже возле княжеского терема, передавая владимирцам волю князей.

Давид Игоревич, крадучись, вышел на крыльцо. Один бирюч остановил коня прямо возле его ворот и высоким, почти женским голосом, кричал:

–  Гражане владимирские! Князья Володарь и Василько Ростиславичи послали сказать, что пришли они не на вас и не на город ваш, но едино лишь на врагов своих, княжеских бояр - Туряка, Василя и Лазаря, коие наустили Давида Игоревича на злое дело. Послушавшись их, он и сотворил зло. Выдайте их, а если хотите за них биться, то мы готовы!

Громкий гул голосов был ответом глашатаю, но не успел Давид Игоревич крикнуть слуг, чтобы уняли крикуна, как тот пришпорил коня и поскакал сквозь людское море прочь.

Владимир гудел до ночи, а наутро собралось вече. Со страхом прислушивался к голосу вечевого била Давид Игоревич - мало ли, до чего могли договориться люди, а ведь туда ушли и некоторые его бояре, и воеводы, и часть дружинников! Из оконца терема была видна часть площади возле храма Успения Богородицы. Ее всю запруживал народ. Невнятно раздавались голоса…

Потом шум стал приближаться. Толпа пришла в движение, прихлынула к высокому забору княжеского подворья, морским прибоем ударила в ворота, и они, казалось, зашатались.

Стукнув в дверь кулаком, в горницу заглянул сын Всеволодко:

–  Отче, народ на подворье! Бояре наши с ним… Тебя зовут. Выйдешь?

За окном гудело вече, и Давид, зная, что с ним не поспоришь, тяжело ступая, вышел на крыльцо.

Ворота были распахнуты настежь, и толпа теснилась там. Впереди, на дворе, у самого красного крыльца, стояли выборные - среди них Давид Игоревич узнал трех из своих бояр, нескольких купцов, городских старейшин и даже протопопа Успенского храма. При виде князя гул голосов слегка стих. Некоторые потащили с голов колпаки.