Чтение онлайн

— Автокатастрофа. Дмитрий был с ней. — Мои пальцы впиваются в бедро Катарины, удерживая меня в настоящем. — Ему было двенадцать. Они ехали домой с его фортепианного концерта, когда грузовик проехал на красный свет.

Рука Катарины находит мою, ее прикосновение неожиданно нежное. Я должен отстраниться, сохранять дистанцию, но не могу.

— Удар отбросил его в сторону, но мама... — Мое горло сжимается. — Ее прижали. Она истекала кровью. Дмитрий подполз к ней, попытался помочь, но не знал, что делать. В течение двадцати минут никто не приходил.

Воспоминание о том, как он потом нашел Дмитрия, свежо в памяти — его одежда намокла от крови, глаза пустые, руки дрожат, когда он продолжает повторять: Я не смог ее спасти. После этого он не разговаривал несколько недель.

— Он видел, как она умирала. Прямо там, на асфальте. — Мой голос звучит глухо даже для моих собственных ушей. — Иногда я думаю, что именно поэтому он сейчас так контролирует себя. Как будто, если у него есть власть над всем, ничего плохого больше не случится.

Пальцы Катарины сжимаются вокруг моих. Она не выражает пустого сочувствия или банальности. Просто сидит со мной под тяжестью всего этого.

— После этого он никогда не был прежним. Никто из нас не был. — Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить. — Но Дмитрий... он относится к этому по-другому. Тяжелее.

— И поэтому ты тоже пытаешься все контролировать?

Ее вопрос подобен лезвию между ребер. Я смотрю на восход солнца, позволяя золотому свету затуманивать зрение. — Я не знаю. Может быть. — Мои пальцы сжимаются на ее бедре. — Я едва помню ее сейчас. Только... фрагменты.

— Например, какие? — Голос Катарины мягкий, осторожный.

— Запах ее духов. — Я закрываю глаза, пытаясь ухватиться за воспоминания, которые ускользают сквозь мои пальцы, как дым. — Она обычно пела, когда готовила. Русские колыбельные. Я помню звук, но не слова.

Катарина придвигается ближе, ее тепло проникает в мой бок. — А Алексей?

— Он был так молод. Всего пять. — У меня сжимаются челюсти. — Иногда я задаюсь вопросом, помнит ли он ее вообще. Он часто спрашивал о ней, когда был маленьким, но воспоминания, вероятно, больше основаны на фотографиях, чем на чем-то реальном.

— Он когда-нибудь говорит о ней?

— Нет. — Я качаю головой. — Никто из нас не говорит. Больше нет. Алексей с головой ушел в компьютеры через несколько лет после ее смерти. Как будто, если бы он мог овладеть технологией, он мог бы контролировать хотя бы эту часть реальности. Создать свой собственный мир, где все имело смысл.

Утренний воздух становится тяжелее от невысказанного горя. Прошло двадцать лет, а рана все еще болит, когда я касаюсь ее.

— Это странно, — слышу я свой голос. — Иногда я слышу, как кто-то напевает, и на долю секунды... — Я замолкаю, не в силах закончить.

Пальцы Катарины переплетаются с моими. Она не настаивает на большем, просто сидит со мной под тяжестью этих наполовину сформировавшихся воспоминаний, этих призраков, которые никогда до конца не исчезнут.

Катарина

Моя спина прижимается к прохладным простыням моей кровати, но я не могу обрести покой. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу лицо Эрика, искаженное мукой, когда он говорит о своей матери. Уязвимость в его голосе преследует меня.

Я провожу пальцами по следам, которые он оставил на моей коже. Каждый синяк рассказывает историю обладания, потребности, чего-то более темного, что взывает к тем частям меня, о существовании которых я никогда не подозревала.

— Черт возьми. — Я перекатываюсь на бок, сворачиваясь калачиком.

Практическая часть моего мозга кричит мне сосредоточиться. В два часа ночи смена охраны. У камер наблюдения трехсекундная задержка. Я запомнила планировку комплекса несколько дней назад. Все детали побега лежат наготове, ожидая, когда я сделаю свой ход.

Но у меня болит в груди, когда я представляю, как ухожу. То, как дрожали руки Эрика, когда он прикасался ко мне в лесу… и как надломился его голос, когда он рассказывал мне о несчастном случае, раскрыло человека, стоящего за солдатом. Человека, который просто хочет, чтобы его видели.

Я прижимаюсь лицом к подушке, глубоко вдыхая. Она все еще хранит его запах с того момента, как он трахнул меня, прежде чем вернуться в свою комнату. После того, как я вышла из комплекса, он решил, что ночевки в его комнате запрещены. Мое тело реагирует мгновенно, вспоминая его вес, требовательное нажатие его пальцев.

— Это не Стокгольмский синдром, — шепчу я себе. Но разве не то же самое сказал бы человек со Стокгольмским синдромом?

Я сажусь, проводя руками по спутанным волосам. Правда обжигает мне горло — я влюбляюсь в него. Не потому, что он мой похититель. Не из-за какой-то извращенной связи с травмой. А потому, что в те незащищенные моменты, когда он позволяет своим стенам рушиться, я вижу душу, соответствующую моей собственной тьме. Кто-то, кто понимает, что значит разрываться между долгом и желанием.

Мои пальцы находят нежное местечко на шее, где его зубы оставили на мне отметины. Острое жало возвращает меня к реальности. Это не какой-то любовный роман, где любовь побеждает все. Он все еще Иванов. Я все еще Лебедева. И не важно, чего хочет мое сердце, кровная вражда наших семей не исчезнет просто так, потому что мы разделили наши тела и нашу боль.

Я шлепаю по коридору босиком, шелковый халат шуршит у меня по бедрам. Свет из кухни льется в темный коридор, и я останавливаюсь. Кто-то уже там.

Эрик плюхается за стойку, рядом с ним бутылка виски. Его обычная напряженная поза исчезла, сменившись чем-то расслабленным и опасным. Стакан в его руке опасно наклоняется.

Мой желудок сжимается. Мне следует повернуть назад, но ноги предают меня, увлекая вперед.

Его голова вскидывается при моем появлении, эти темные глаза находят мои. — Катарина. — Мое имя так легко слетает с его языка.

— Я просто... — я неопределенно указываю на холодильник. — Есть хочу.

— Есть. — Он повторяет слово, пробуя его на вкус. Стакан с резким звоном ударяется о стойку. — Или сбежать?