Чтение онлайн

Я выключила телефон.

Потому что если бы продолжила, начала бы тонуть.

Но всю ночь мне снился он.

Как подходит сзади, кладёт ладонь на мой живот и шепчет:

— Сын?

Я проснулась в слезах.

В январе всё почти рухнуло.

На тридцать первой неделе у меня поднялось давление.

Сначала просто шумело в ушах. Потом поплыли мушки перед глазами. Ноги отекли так, что я едва влезла в сапоги, а к вечеру голова болела уже так, будто кто-то закручивал внутри черепа металлический обруч.

Мама испугалась первой.

— Мы едем в больницу.

— Подожди, может, просто устала…

— Никаких “устала”. Вставай.

В приёмном меня осмотрели быстро, оставили на сутки под наблюдением, а потом ещё на двое. Врачи говорили спокойно, но я всё равно слышала под их словами главное: риск. Контроль. Не нервничать. Следить. Беречься.

Не нервничать.

Ха.

Лежать в палате было невыносимо. Белые стены, чужие вздохи, бесконечные шаги в коридоре и время, которое тянется медленнее боли. Я старалась читать, смотреть сериалы, переписываться с Сашей, но всё равно каждую ночь лежала с ладонью на животе и считала шевеления.

— Ты только не спеши, — шептала я Мирону. — Слышишь? Ещё рано. Побудь со мной внутри. Пожалуйста.

На третий день ко мне пришла мама с домашней едой и странным лицом.

— Что?

Она поставила контейнеры на тумбочку, помолчала и только потом сказала:

— Внизу Артём.

Мне показалось, что у меня остановилось сердце.

— Что?

— Он как-то узнал, что ты здесь.

Ладони мгновенно стали ледяными.

— Нет.

— Я сказала, что ты спишь.

— И?

— Он сказал, что подождёт.

Меня затрясло.

Не от ненависти.

От ужаса.

Если он увидит меня сейчас — в больничной рубашке, с огромным животом, под капельницей, — всё закончится. Всё. Тайна, которую я вынашивала вместе с ребёнком, разорвётся на месте.

— Мам, — я схватила её за руку, — не пускай его. Пожалуйста. Не пускай.

Она побледнела.

— Ева, это уже невозможно.

— Можно. Скажи что угодно. Скажи, что меня перевели. Что у меня процедуры. Что мне нельзя. Что угодно!

Мама смотрела на меня так, будто я схожу с ума.

Может, так и было.

— Ты же понимаешь, как это выглядит?

— Мне плевать!

— А если он начнёт разбираться?

— Пусть. Только не сейчас. Пожалуйста.

Я почти плакала. Нет, я уже плакала.

Мама всё поняла.

Медленно кивнула.

— Хорошо.

Она ушла.

А я сидела на кровати, вцепившись в живот, и чувствовала, как от страха меня то бросает в жар, то в ледяной холод.

Через полчаса мама вернулась.

Одна.

— Он ушёл.

Я выдохнула так резко, что закружилась голова.

— Что ты сказала?

— Что ты в инфекционном блоке с подозрением на вирус, и к тебе никого не пускают.

Я закрыла лицо ладонями.

— Господи. Спасибо.

Мама села рядом.

— Это уже безумие, Ева.

— Я знаю.

— Но так долго продолжаться не может.

Я посмотрела на неё сквозь слёзы.

— Ещё чуть-чуть. Осталось ещё чуть-чуть.

На самом деле я уже не верила в это “чуть-чуть”.

Потому что чем ближе были роды, тем яснее становилось: однажды он всё равно узнает.

Вопрос только — когда.

После больницы врач запретила мне геройствовать.

Больше отдыха.

Меньше нервов.

Никакой спешки.

Идеально, если бы мир просто перестал существовать до родов.

К сожалению, мир так не работает.

Я почти перестала выходить из дома. Живот был уже большой, тяжёлый. Ходить стало сложнее. Спина болела. Мирон пинался так, будто у него внутри дискотека и никакие мои уговоры не действуют. Ночью я просыпалась по пять раз: в туалет, попить, перевернуться, потому что он упирался пяткой прямо в ребро и решал, что это прекрасный способ общения с матерью.

Но всё это — боль, тяжесть, отёки, бессонница — почему-то казалось священным.

Я терпела с нежностью.

С каким-то жадным счастьем.

Потому что это был он.

Мой сын.

Иногда я сидела в детской, которую мы с мамой обустроили из маленькой гостевой комнаты, и просто смотрела. Белая кроватка. Комод. Полки. Плед с медвежатами. Ночные лампы. Маленькие бодики, развешанные по размеру. Крошечные носки. Смешные шапочки.

Как будто в этой комнате уже жил воздух ребёнка.

Я прикладывала ладонь к животу и говорила:

— Видишь, Мирон? Всё тебя ждёт. Ты только приходи хорошо, ладно?

На восьмом месяце он вдруг начал икать. Это ощущалось странными ритмичными толчками внутри, и я каждый раз смеялась, а потом умилялась до слёз.

Если бы мне кто-нибудь раньше сказал, что можно плакать от икоты другого человека внутри себя, я бы решила, что это психическое расстройство.

Возможно, материнство и есть его очень нежная форма.

В начале февраля Артём снова дал о себе знать.

Не сообщением.

Не звонком.

Он прислал детскую коляску.

Чёртова коляска.

Огромная коробка стояла у подъезда, когда мама возвращалась из магазина. На карточке доставки стояло её имя, но внутри лежала записка его почерком:

“Не спрашивай, откуда знаю, что тебе это нужно. Просто возьми.”

У меня подогнулись ноги.

Нет.

Нет-нет-нет.

Он не может знать.

Не может.

Это совпадение.

Просто совпадение.

Может, прислал в расчёте на племянника кого-то? Может, это вообще не то? Может…

Коробку вскрыли прямо в прихожей.

Там была коляска.

Для новорождённого.

Серая. Дорогая. Идеальная. Та самая модель, на которую я пару раз смотрела в магазине и сразу отворачивалась, потому что она стоила как крыло самолёта.

Я сидела на корточках рядом с коробкой, и у меня звенело в ушах.

— Он знает, — прошептала мама.

— Нет.

— Ева.

— Нет! Не может!

Но внутри уже медленно, беспощадно расползался страх.

Он знает.

Или хотя бы догадывается.