Чтение онлайн

— Ты смотрела на него каждый день. И молчала.

Я почувствовала, как наворачиваются слёзы.

— Да.

Он закрыл глаза.

На секунду.

Крепче прижал Мирона к груди.

И вот в этот момент я поняла: назад уже точно ничего не будет.

Ни покоя.

Ни тишины.

Ни моей полной власти над жизнью сына.

Потому что отец уже вошёл в комнату.

И, как бы мне ни было страшно, это уже нельзя было отменить.

Он не ушёл сразу.

Хотя, наверное, должен был.

Взял сына на руки. Вернул. Сказал “увидимся”. И ушёл бы, оставив меня переваривать новую реальность. Но нет. Артём сел в кресло у окна и смотрел, как я кормлю Мирона.

Да, именно так.

Смотрел.

И в этом не было ни капли пошлости, хотя грудь у меня была оголена, блузка расстёгнута, сын жадно сопел, уцепившись крошечным ртом. Нет. Он смотрел как мужчина, которого только что раздавило собственным счастьем и болью.

Я чувствовала этот взгляд кожей.

Слишком хорошо.

Слишком сильно.

Слишком по-прежнему.

— Давно он на грудном? — спросил он негромко.

Вопрос был такой бытовой, что я не сразу нашлась.

— С рождения.

— Хорошо ест?

— Да.

— Колики мучают?

Я вскинула на него глаза.

— Ты серьёзно сейчас спрашиваешь про колики?

Он выдержал мой взгляд.

— Я серьёзно сейчас пытаюсь понять, что пропустил в жизни своего сына.

Горло сжало так, что стало трудно дышать.

Он не обвинял.

Не кричал.

Но каждая такая спокойная фраза била сильнее скандала.

— Вечерами сильнее, — сказала я, устав воевать даже в мелочах. — Иногда по два часа плачет.

Артём кивнул.

— А что помогает?

— Носить столбиком. Тёплая пелёнка. Иногда белый шум. Иногда ничего.

Он смотрел на сына.

Потом тихо спросил:

— Ты одна всё это тянула?

И мне вдруг захотелось швырнуть в него всеми бессонными ночами, трещинами на сосках, болящей спиной, страхом перед температурой младенца, дрожащими руками над первой сыпью и тем ужасом, когда ребёнок плачет, а ты уже сама вот-вот завоешь рядом.

— А как ты думаешь?

Он опустил голову.

Пальцы медленно сжались на подлокотнике кресла.

— Я бы был рядом.

Я горько усмехнулась.

— Ты был бы сверху.

Он резко поднял взгляд.

— Не надо.

— А как надо? Какой именно правды тебе сегодня достаточно?

— Не этой.

— Но это тоже правда, Артём.

Он встал так резко, что кресло качнулось.

На секунду мне показалось — сейчас сорвётся. Но он просто подошёл к окну, встал спиной.

— Я не заберу его у тебя, — сказал вдруг.

У меня всё внутри застыло.

— Что?

— Ты этого боишься. Я вижу. Думаешь, я сейчас включу режим войны и начну через юристов, суды, связи, давление. Нет.

Я не верила.

Просто не могла.

— Не веришь, — тихо констатировал он.

Я молчала.

Он повернулся.

Лицо жёсткое. Глаза — уставшие до дна.

— Я хочу сына. Хочу быть рядом. Хочу знать о нём всё. Хочу держать его, когда он болеет, и беситься от коликов вместе с тобой, а не узнавать о своём ребёнке в холле клиники. Но я не собираюсь отбирать у него мать. Даже если ты сейчас думаешь обо мне самое худшее.

Мирон оторвался от груди, недовольно пискнул. Я машинально прижала его ближе и чувствовала, как трясутся пальцы.

Если он говорит правду — я чудовище.

Если врёт — я обязана держаться до конца.

Что хуже?

— Что ты хочешь? — спросила я очень тихо.

Он подошёл ближе.

Но остановился на расстоянии.

Словно и сам понимал: одно лишнее движение — и я опять замкнусь.

— Договориться. Без войны. Пока без войны.

Слова “пока без войны” повисли между нами, как нож.

Потому что мы оба услышали: если не договоримся — будет война.

И в этой войне проиграем все трое.

После его ухода в доме стало так тихо, будто кто-то вынес весь воздух.

Мирон спал.

Мама сидела на кухне с кружкой чая и лицом человека, который за один вечер постарел на пару лет.

Саша мерила шагами коридор, то и дело выругиваясь шёпотом.

А я просто не понимала, что чувствую.

Облегчение? Нет.

Ужас? Да.

Вину? Да.

Любовь? К несчастью, тоже да.

Я пошла в ванную, закрылась и долго смотрела на себя в зеркало. Лицо осунувшееся. Волосы кое-как собраны. Глаза огромные, дикие. На футболке — молочные пятна. На плечах — усталость.

Это была я.

Не жена миллиардера.

Не муза талантливого мужчины.

Не счастливая девочка в свадебном платье.

Просто женщина, которая слишком много решила взять на себя.

Когда я вышла, мама спросила:

— Что теперь?

Я села напротив.

Пожала плечами.

— Не знаю.

— Он прав в одном, — сказала адвокат, до сих пор сидевшая у нас с сухим лицом и ровной спиной. — Полностью исключить его уже не получится. Суд в его пользу на доступ к ребёнку вы почти наверняка не выиграете.

Я прижала ладонь к виску.

— Я не хочу суда.

— Тогда нужен график и письменные договорённости.

Саша фыркнула.

— С младенцем? Отличный сериал.

— Лучше плохой график, чем хорошая война, — сухо ответила адвокат.

Я закрыла глаза.

Мирон тихо завозился в комнате.

Мой сын.

Мой маленький центр мира.

И уже не только мой.

— Он действительно не заберёт? — спросила мама так тихо, будто боялась спугнуть надежду.

Я вспомнила лицо Артёма, когда он держал Мирона.

Не жёсткое.

Не победное.

Разрушенное.

— Не знаю, — прошептала я честно. — Но, кажется… он правда не этого хочет.

В ту ночь я почти не спала.

Каждый раз, когда закрывала глаза, видела одну и ту же картину: Артём у кроватки. Его рука, осторожно касающаяся щеки сына. Его лицо, меняющееся от одного взгляда на ребёнка. Его “он тёплый”.