Чтение онлайн

Мама присела рядом.

— Что будем делать?

Я смотрела на коляску, и у меня по щекам катились слёзы. Потому что, чёрт побери, даже в этом он был идеален и невыносим одновременно. Он не вломился. Не устроил сцену. Не потребовал объяснений. Просто прислал то, что нужно ребёнку.

Как будто говорит: я где-то рядом. Я всё равно участвую. Даже если ты меня вычеркнула.

— Ничего, — выдохнула я. — Уже ничего не будем делать. Просто ждать.

— Чего?

Я положила ладонь на огромный живот.

Мирон как раз сильно толкнулся, будто отвечая за нас двоих.

— Его.

Схватки начались ночью.

Не киношно. Не с ведром воды и криком “началось!”. Сначала просто потянуло поясницу. Потом низ живота. Потом отпустило. Я решила, что тренировочные. Полежала. Подышала. Попробовала уснуть. Через двадцать минут боль вернулась. Уже чётче. Уже ритмичнее.

Я села на кровати и поняла: всё.

Вот теперь правда всё.

— Мам, — позвала я тихо.

Она проснулась мгновенно. Как будто не спала вообще последние недели.

— Что?

— Кажется… пора.

Дальше всё было быстро и одновременно бесконечно. Сумка. Документы. Такси. Холодный воздух на лице. Коридоры роддома. Чужие руки. Вопросы. Осмотр. Кивок врача:

— Остаёмся. Родовая деятельность началась.

И страх.

Большой. Животный. Настоящий.

Я читала. Смотрела видео. Дышала на курсах. Убеждала себя, что женщины рожают каждый день и ничего, не умирают массово. Но в ту секунду, когда меня перевели в родзал, вся моя подготовка ссыпалась куда-то в пятки.

Было только одно:

я должна родить своего сына.

Часы распались. Боль тоже распалась на отдельные пики. Сначала терпимо. Потом хуже. Потом ещё хуже. Потом мир сузился до белого света, металла, пота, дыхания и животного “ещё”. Я держалась, как могла. Кричать не хотела. Но в какой-то момент всё равно застонала так, что сама себя не узнала.

— Дышим, мама, дышим, — говорила акушерка.

Мама.

Да.

Я уже была мамой, даже ещё не увидев его.

Между схватками я проваливалась в полубред. И почему-то именно в эти минуты всё время вспоминала Артёма. Его руки. Его голос. Его невозможную привычку всё контролировать. И думала с безумной, почти обиженной яростью:

Где ты?

Ты должен был быть здесь.

Ты должен был знать.

Но это я выбрала иначе.

Я.

К утру сил почти не осталось.

Мне казалось, я не смогу. Что тело сейчас просто расколется. Что я слишком маленькая, слишком измученная, слишком одинокая для такой огромной боли.

А потом мне положили его на грудь.

Тёплого.

Скользкого.

Кричащего.

Живого.

— Поздравляем, у вас мальчик.

Я смотрела на него сквозь слёзы и вообще не понимала, как мир после этого должен продолжать существовать в прежнем виде.

Он был крошечный.

Мой.

Смятый, красный, сердитый.

Совершенный.

— Мирон, — шепнула я, целуя мокрый лобик. — Мой хороший.

Он заплакал громче.

А я вместе с ним.

Потому что никогда ещё не чувствовала такой чистой, дикой, разрывающей любви.

А потом он открыл глаза.

Совсем ненадолго.

И у меня внутри всё оборвалось.

Потому что в этом маленьком, невозможном лице уже были черты его отца.

Тот же лоб.

Те же тёмные ресницы.

Тот же поворот бровей.

Я прижала сына к себе крепче, закрыла глаза и поняла:

что бы я ни делала дальше, спрятать прошлое окончательно у меня всё равно не получится.

Оно уже лежит у меня на груди.

И дышит.

Первые недели после родов — это не счастье в чистом виде.

Это счастье вперемешку с кровью, молоком, бессонницей, страхом и таким уровнем нежности, что от него иногда хочется просто сесть на пол и рыдать.

Я не знала, что можно уставать до дрожи в коленях и при этом быть бесконечно благодарной за каждую секунду.

Мирон был крошечный.

Тёплый.

Тяжёлый ровно настолько, чтобы, взяв его на руки, я снова и снова поражалась: неужели это всё моё? Неужели я правда его мама?

Он ел каждые два часа. Потом срыгивал. Потом плакал. Потом засыпал на пятнадцать минут. Потом снова хотел есть. Я жила циклами в сорок минут, и иногда мне казалось, что слово “время” больше ничего не значит.

Мама помогала как могла. Без неё я бы, наверное, просто развалилась в первую же неделю. Она готовила, гладила пелёнки, укачивала внука, пока я мылась быстрее солдата на фронте, напоминала поесть, ругалась, если я сидела голодная с ребёнком у груди по три часа подряд.

— Ева, ты рухнешь, если не начнёшь хотя бы чай пить вовремя.

— Потом.

— Нет такого слова у кормящих матерей.

Саша влетала вихрем, приносила подгузники, кремы, смешные слипики с надписями вроде “будущий разбиватель сердец”, а потом сидела рядом, глядя на Мирона с таким восторгом, будто он изобрёл электричество.

— Он вообще законно такой красивый? — шептала она. — Я не могу.

Я улыбалась и смотрела на сына.

Он и правда был красивый.

С каждым днём всё больше.

И с каждым днём всё отчётливее напоминал Артёма.

Это было почти физически тяжело.

Когда Мирон хмурился во сне — как отец.

Когда упрямо отворачивал голову, если не хотел брать грудь, — как отец.

Когда смотрел серьёзно, не по-детски внимательно, — как отец.

И я каждый раз чувствовала одновременно две волны:

любовь к сыну

и боль от памяти.

Я почти не выходила из дома. Только короткие прогулки с коляской во дворе, пока не слишком холодно, или походы в поликлинику. Мир сузился до размеров квартиры, кухни, детской и тех нескольких часов в день, когда Мирон спал у меня на груди, а я боялась даже пошевелиться, чтобы не разбудить.

И всё же даже в этом почти затворничестве прошлое не переставало стучать.

Артём не писал месяц.

Целый месяц.

Я говорила себе, что это хорошо. Что так и надо. Что тишина — мой шанс научиться жить окончательно без него.