Чтение онлайн

Его лицо стало жёстким.

— Она консультант по одному проекту.

— Да-да, конечно. Я это уже слышала про женщин рядом с тобой на работе.

Он шагнул ближе.

— Ты ревнуешь?

Я почти задохнулась от возмущения.

— С ума сошёл?

— Тогда почему у тебя сейчас лицо, будто ты меня убить хочешь?

Потому что я любила тебя даже тогда, когда запрещала себе.

Потому что мне больно видеть возле тебя женщину там, где должен быть только наш общий сын.

Потому что я ненавижу в себе эту слабость.

— Мне всё равно, с кем ты спишь, — процедила я.

Он смотрел в глаза долго.

Слишком долго.

Потом сказал тихо:

— Не ври хотя бы в этом.

Я отвернулась.

Мирон завозился у меня на руках, недовольно всхлипнул. Артём шагнул ближе, протянул к нему руки:

— Дай мне его.

Я отдала сына, стараясь не касаться его пальцев.

Он взял Мирона на руки, и я увидела, как в одну секунду всё остальное отступает у него с лица. Женщины, споры, ревность, бывшие обиды — всё. Остаётся только он и ребёнок.

И от этого стало ещё больнее.

Потому что я вдруг ясно поняла: как бы мы ни рвали друг друга дальше, есть между нами человек, который будет связывать нас крепче любого брака.

И однажды мне всё равно придётся ответить себе на самый страшный вопрос:

не слишком ли дорогой оказалась цена той тайны, за которую я так держалась?

После появления Леры я несколько дней жила как на раскалённой проволоке.

Это было глупо. Нелогично. Унизительно.

Но чувства редко спрашивают у логики разрешения.

Я сама оттолкнула Артёма. Я сама скрыла от него сына. Я сама выбрала этот путь, полный страха и последствий. Так с какой стати у меня сводит грудь, когда у его машины появляется другая женщина?

С очень простой.

Потому что я всё ещё любила его.

Даже после всего.

Даже через обиду.

Даже через ужас.

Любовь не исчезает просто потому, что стала неудобной. Она может побледнеть, спрятаться, покрыться коркой злости — но внутри всё равно пульсирует.

Я ненавидела это в себе.

Особенно в те моменты, когда Артём приезжал к сыну и был с ним таким… правильным.

Не идеальным — нет. С младенцем вообще трудно быть идеальным. Он путался в застёжках бодиков, слишком сильно кутал Мирона в одеяло, однажды перепутал крем от опрелостей с массажным маслом и потом полчаса злился на себя молча, с каменным лицом. Но при этом он учился.

Быстро.

Жадно.

Так, будто отцовство для него не обязанность, а кислород, которого слишком долго лишали.

Он помнил, когда сыну давали витамин D.

Знал, в каком положении Мирон быстрее засыпает после кормления.

Замечал по крошечному изменению плача, когда это колики, а когда просто усталость.

И каждый раз, видя это, я чувствовала, как внутри меня сталкиваются две силы.

Одна шептала: ты всё сделала правильно, ты защищала ребёнка.

Другая резала больнее: ты украла у них эти месяцы.

Появление Леры только добавило яда.

На третий день после той сцены у окна Артём приехал как ни в чём не бывало. Без Леры, разумеется. С пакетами из аптеки и новой смесью от колик, которую кто-то ему посоветовал.

— Это может помочь, — сказал он, ставя коробки на стол.

Я холодно кивнула.

— Спасибо.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Ты до сих пор злишься.

— Нет. Мне всё равно.

— Опять врёшь.

— А ты опять думаешь, что можешь читать меня, как открытую книгу.

— Ты слишком предсказуемо холодная, когда ревнуешь.

У меня загорелись щёки.

— Не начинай.

— Почему? Боишься признать?

— Я боюсь только того, что при сыне мы опять начнём нести друг другу то, о чём потом пожалеем.

На секунду его лицо изменилось.

Словно это задело.

И, наверное, задело сильнее, чем я хотела.

— Я не привёл её сюда, — сказал он уже без насмешки. — И не приведу.

— Как благородно.

— Ева.

— Что?

Он сделал шаг ближе.

— Лера действительно консультант.

— Ну конечно.

— И она знает о Мироне.

Я замерла.

— Что?

— Я не скрываю сына.

Это было сказано так просто, что меня будто ударили по рёбрам.

Не скрываю сына.

Конечно.

Почему бы и нет?

Мужчинам вообще проще быть честными там, где женщины из страха превращаются в кротов.

— И что она сказала? — спросила я, сама не понимая, зачем.

— Что я выгляжу как человек, которому наконец выдали сердце обратно.

У меня перехватило дыхание.

Глупо.

Так чертовски глупо.

Но именно в этот момент ревность вдруг смешалась с чем-то другим — болезненным облегчением. Потому что если женщина рядом с ним знает о сыне и всё равно остаётся, значит, дело не в тайной любовнице. Значит, хотя бы здесь я не умираю от правды.

— Это всё, что ты хотел сообщить? — спросила я, пряча лицо за равнодушием.

Он долго смотрел на меня.

— Нет.

— А что ещё?

— Что ты всё ещё для меня не пустое место, как бы ты ни старалась сделать вид, что между нами остался только ребёнок.

Я отвернулась к окну.

Потому что если бы не отвернулась, он увидел бы, как сильно меня это ранит.

И как сильно всё ещё значит.

Мы начали привыкать к новому ритму.

Это не было миром.

Скорее перемирием, в котором обе стороны всё ещё держат оружие под рукой.

Артём приходил к Мирону три-четыре раза в неделю. Иногда на час. Иногда дольше. Иногда забирал коляску и гулял по двору, пока я стояла у окна и следила, как больная. Иногда сидел у нас на кухне, пил кофе и слушал, как я, скрипя зубами, рассказываю про прививки, режим сна и то, что сын в последнее время путает день с ночью.

— Он не путает, — сказал как-то Артём, совершенно серьёзно, качая Мирона на руках. — Он просто уже понял, что ночью все слабее.