Чтение онлайн

Я только этого и жду. Принимаю, несмотря на то, что по эмоциям там буря несется.

– Что именно, Дань? Что тебя интересует? – выпаливает быстро, но приглушенно.

– Все, что касается нас, Марин, – заявляю прямо и уверенно. Сам же задаю старт: – Когда ты влюбилась?

Руки Чарушиной под моими ладонями вздрагивают. Машинально усиливаю хватку и, мотнув головой, прошу ее не обрывать контакт.

– Мы были на даче… На пирсе… Вы с Тёмой и Киром прыгали… – проговаривает сдавленным шепотом. – Ты, как обычно, вертел свои чертовы сальто… Что-то не рассчитал и расшиб о край бетона голову… – Маринкин голос срывается, начинает вместе с губами дрожать. Она их поджимает и, глядя на шрам, который остался после того случая с левой стороны моего лба, выдерживает долгую-долгую паузу. У меня же за ребрами все в огромную глыбу сбивается. – Я… Я… Когда ты вышел из воды с потеками крови по лицу, мне будто грудь кто-то разорвал, – продолжает, наконец, Маринка, заставляя меня уже задыхаться, потому что вдохнуть я не могу. Закусываю губы и полностью торможу эту функцию. Только кровь бурлит, словно океан перед штормом. – Тёма осмотрел рану и сказал, что придется шить, а потом… Потом вы все, как стадо самых настоящих идиотов, загоготали и стали обсуждать, какую музыку следует включить в музыкальную программу на твоих поминках! Ты повернулся ко мне и спросил, смогу ли я забыть все наши терки при жизни и спеть на твоей могиле «Этот парень был из тех, кто просто любит жизнь[5]»…

– Ты двинула меня кулаками в грудь, – вспоминаю я, ощущая, как по коже озноб летит.

– Конечно, двинула! – подтверждает Маринка, повышая голос. – Мне было одиннадцать! Я от страха там чуть сама не умерла! А вы стояли и продолжали ржать, тогда как у тебя не переставала литься гребаная кровь!

Меня и сейчас подрывало расхохотаться. Но не потому, что мне было смешно. А потому что я вдруг резко почувствовал себя счастливым.

Она любила меня уже тогда. И боялась за меня, так же как я всегда боялся за нее.

– Потом появился папа и стопорнул этот дурдом, сказав тебе немедленно собираться в больницу. Вы уехали, а я со своими переживаниями осталась! Много чего успела передумать. Меня так сильно трясло! Пока ты не прислал мне селфи со своей наглой, заштопанной и, слава Богу, здоровой физиономией, – вытолкнув это с очевидным ехидством, Маринка разрывает наш зрительный контакт, чтобы упереть свой взгляд в край стола. – Тогда меня уже другие сильные чувства захлестнули, и я поняла, что люблю тебя… Давно. Вот и все.

– А я, знаешь, когда? – перенимаю эстафету, чтобы дать ей возможность отдышаться, хотя сам-то едва дышу. Кислород, попадая в легкие, сходу воспламеняется. – Мое осознание разрушило меня до основания, – признаю это и замолкаю, пока Маринка, встрепенувшись от любопытства, не поднимает взгляд. – Когда я пришел к тебе после выступления… Когда ты сказала, что выходишь замуж… Я пытался сложить все, что чувствую к тебе, в слова, но получалось крайне хреново… Ты плакала и кричала, не так как обычно… Я впервые ощутил и подумал… – не в силах договорить, притормаживаю и, протяжно вздохнув, тяжело сглатываю. – Я почувствовал, будто в тебе что-то сломалось, Марин… Я понимал, что это из-за меня, и просто не соображал, что делать дальше, как нам это пережить… А потом… Потом ты сказала, что беременна, и разнесла меня этим известием в щепки.

Вспоминаю и, совсем как тогда, в холодный пот бросает. Разбивает слабостью душу и тело. Я снова переживаю весь тот кошмар, что валом хапанул тогда.

– Я не этого добивалась, Дань… – частит Чарушина. – Я лишь хотела, чтобы ты меня обнял…

– Да я даже пошевелиться не мог, Марин! – выливаю на той же эмоциональной волне. – И это, блядь, уже не обычная ревность была! Одна мысль о том, что ты от кого-то беременна – это вал ужаса и боли!

– А ты просто не дал мне сказать, что этот ребенок твой!

– И слава Богу, Марин! Иначе уже бы точно отпела для меня Арию! Сиди! – крепче втискиваю ее ладони в сажу, не давая подскочить с места.

– Тебе не угодишь! – кричит она мне в лицо.

– Давай дальше, Чаруша, – выдыхаю я. – Давай, блядь, дальше… – изо всех сил сам пытаюсь фокусироваться на реальности, а не уходить в пережитое. – Когда созрел твой план? – подгоняю следующий вопрос, чтобы протолкнуть застоявшиеся эмоции. – Все, и правда, началось весной, как ты описывала в своем дневнике?

– Да!

– Ты… Марин, ты там писала, что узнала обо мне какую-то хрень, из-за которой тебя тошнит. Что это было? Что за информация?

– Даня… – снова она отводит взгляд, и голос теряет силу.

– Говори, Марин… Я готов. Я привык к подобному.

– Что от тебя кого-то тошнит?

Она смотрит на меня, а я уклоняюсь от прямого зрительного контакта.

– Угу. Типа того.

– Даня… Дань… Там ничего ужасного не было! Я просто тогда еще далекая от секса была, и когда одна из твоих подружек в подробностях описала одну из ваших сессий, меня завернуло, как пережеванный голубец в прокисшую капусту.

Это сравнение производит неизгладимое впечатление. Я подвисаю. Не знаю, огорчаться мне или все же отпустить эту хрень.

Нахожу выход в следующем вопросе:

– А то, что я делал с тобой, у тебя когда-то вызывало омерзение?

Глаза в глаза. Накал напряжение.

Я не дышу.

Пока Маринка не отвечает:

– Нет.

Но разбалансировка внутри меня уже пошла. Я и решаю топить до дна.

– У меня дома притон, – сообщаю резко. – Я вырос среди голых тел и бесконечного траха.

Кобра цокает языком, вздыхает и с сожалением отражает:

– Я в курсе.

В курсе? Кто сказал? Чара? Или… Сама?

Я пропускаю аварийные сирены. Меня тупо, без каких-либо сигналов ведет и начинает с бешеной скоростью раскручивать.

– Я в этом тоже участвовал, Марин! С ними все начиналось! Именно поэтому я никому не рассказываю о своих первых опытах! Именно поэтому я никогда не хотел плодить эти уродские гены! Именно поэтому я так долго боялся любить тебя! Невзирая на то, что меня от самого себя тошнит, Марин, одна мысль, что ты почувствуешь ко мне подобное омерзение, вызывает панический ужас!

Не замечаю, что ору – плотину прорвало. Не замечаю, что Чаруша расплакалась еще на первых фразах моей исповеди – продолжаю выворачивать нутро, просто потому что мне это нужно. Не замечаю, что она не пытается выдернуть из моих рук свои ладони – стискиваю изо всех сил их.

– Я, блядь, ненавижу, когда кто-то гонит шутки насчет моей ебливости! Во мне есть до хрена чего, кроме этого! До хрена, Марин!!! Потому я и люблю! Я люблю тебя! Я умею любить!!! И пусть моя любовь уродская, она, блядь, посильнее любой ванильной будет! Ради тебя я всего себя перекроил, Марин! Полностью!

Замолкаю, когда поток иссякает.

Чаруша вырывается… Я задерживаю дыхание и разжимаю руки. Прикрываю глаза, чтобы не видеть того, как она уходит. Внутри будто вакуум образуется. Ничего не осталось. Все, что было, выдал.

Тепло кожи… Нежность касания… Сладость дыхания… Маринка у меня на руках. Продолжая плакать, обнимает изо всех своих сил.

Сердце, срываясь, оглушающе бахает в ребра. Я совершаю вдох и чувствую, как по-новой запускаются все необходимые процессы организма.