Чтение онлайн

Не каждое сооружение на нынешней территории кремля монументально как дворец тобольских правителей, ныне занятый, к слову сказать, рыбопромышленным техникумом. Иные постройки не достигли по высоте зубцов крепостной стены. И весьма выразительны древние стены прежней консистории — канцелярии епархии, которые сохранили едва уловимые черты украинского барокко, здания первой в Сибири школы, архиерейского дома, где размещен теперь краеведческий музей.

Если покинуть пределы кремля через восточные его ворота, то вступишь на Красную площадь. Камни, устлавшие ее, были свидетелями шумных торгов. Сюда въезжали запыленные экипажи посольств, ибо Тобольск после Москвы был единственным городом, который имел право принимать заморских посланников. Эти же камни обильно политы кровью восставших пленных красноармейцев. Площадь держала на своей груди и конных бойцов дивизии Блюхера.

Красная площадь наравне с названиями улиц и мемориальными надписями, кладбищенскими надгробиями и фолиантами архива хранит память о «невольных жильцах людьми отверженного края», как писал о тобольских ссыльных выдающийся украинский поэт Павло Грабовский. Никто из особо опасных «государственных преступников» не мог миновать этой площади на пути в ссыльный замок.

Первым в тобольское заточение был отправлен угличский колокол за «мятежный» набат 15 мая 1591 года по случаю трагической смерти царевича Дмитрия, послуживший сигналом к народному восстанию. Двадцатипудовый смутьян был сдан приказной избе и записан в статейный список «первым ссыльным колоколом». И только три столетия спустя вернулся он на Волгу, где храним угличанами и поныне. В музее на иртышском берегу осталась миниатюрная копия колокола из папье-маше как напоминание о том, что на шестом году своего существования Тобольск стал центром сибирской ссылки.

Какой еще город России видел столько печальных процессий, когда изгнанников вели в здешнюю тюрьму? Пугачевцы и польские повстанцы, декабристы и петрашевцы, народовольцы и социал-демократы — все они прошли через Тобольск. В казематах ссыльного замка побывали Радищев, Чернышевский, Михайлов.

Потомки вольнолюбивых новгородцев и волжан, вологодцев и москвичей, тобольчане не скрывали своих симпатий к невольникам. Можно представить, какую панику в официальных кругах столицы вызвал восторженный прием выдающегося революционного деятеля шестидесятых годов Михайлова. Сосланный на каторгу в Забайкалье за воззвание «К молодому поколению», он был доставлен в тобольскую пересыльную тюрьму новогодней ночью. Его встречали как национального героя. Горожане заставили полицию и тюремное начальство нарушить все правила содержания важных «государственных преступников». Камера Михайлова не запиралась. Посетители приходили к поэту в любое время. В честь революционера был дан бал. Когда он прибыл из камеры на торжественный прием, в зале сняли портрет царя, а взамен повесили портреты Герцена и Огарева и рядом кандалы чествуемого «государственного преступника». Как свидетельствует польский ссыльный Адольф Янковский, бал получился великолепным. В конце концов оковы Михайлова разобрали по кусочкам, а их обладателю были вручены золотые.

В Тобольске содержался и последний из российских императоров, повергнутый революцией. Однако Николай Романов не удостоился чести ступить на священные камни Красной площади. Лишь стены старого наместнического дома остались немыми свидетелями конца «русской Вандеи» — контрреволюционного гнезда, свитого вокруг царской семьи.

Покинув кремль, ощущаешь нетленность прошлого — далекого и близкого. Право же, кажутся вечными камни, на которых время высекло заметные морщины. Единственным соперником этих поистине драгоценных кремлевских камней остается гранит и мрамор неповторимого памятника волжскому атаману. Ради того чтобы увидеть обелиск Ермаку, стремились и стремятся сюда люди.

Он высится неподалеку — на Чукмановом мысу, отделенном от восточных стен кремля глубоким оврагом Никольского взвоза. Шестнадцатиметровая серая стрела, сработанная уральскими каменотесами, изумляет своими гранями, на которых вырезаны пальмовые ветви, венки, даты прихода первопроходца в Сибирь и его гибели.

Однако кремль, как он ни впечатляющ, — еще не Тобольск. Это понимаешь, когда спустишься к подножию тобольской горы и окажешься в лабиринте одноэтажных улочек с деревянными тротуарами. Отсюда вознесенные к небу шпили колоколен, шатры башен и зубцы стены кажутся изумительными декорациями, будто созданными для грандиозного исторического представления. И они, видные отовсюду, мешают поначалу разглядеть другой Тобольск, не менее прекрасный, но скрытый заурядными бревенчатыми фасадами.

На углу какой-нибудь тихой улицы, у аптеки или детского сада, останавливаешься в изумлении перед мемориальной доской. Читаешь — и не веришь глазам своим. Тут, оказывается, жил неповторимый сказочник Ершов. Кто не читал его «Конька-горбунка»? Вот тот дом с мезонином принадлежал ссыльному декабристу Фонвизину — видному деятелю «Северного общества», написавшему письма под общим названием «О социализме и коммунизме». Есть дом Алябьевых, в котором родился, провел детство и отрочество, а позже отбывал ссылку создатель бессмертного «Соловья». Потом открываешь для себя, что в тобольской гимназии учился творец периодического закона. «Русский Паганини» Афанасьев, великий художник Перов, лицейский друг Пушкина Кюхельбекер, известный историк Сибири Словцов… Как много их — достойных и славных людей, в разные годы связанных с Тобольском!

В поисках пустяка

У нас есть святое правило: в каждом примечательном месте на водном пути через всю страну непременно приобретать какую-нибудь вещицу на память. Это для домашнего музея. Чтобы потом, много-много дней спустя, взять в руки, например, отшлифованный волной камень и вспомнить небольшой искусственный островок среди Ладожского озера. Или положить на ладонь самодельную пулю — жакан, которую выпросили у семидесятилетнего зверолова, уложившего матерого медведя.

Каждый раз, дождавшись нашего возвращения из плавания, друзья спрашивают: «Ну, что еще привезли для музея?» И мы показываем разные дары природы — горсть песка, взятую у створа будущей ГЭС, гигантскую кедровую шишку, чучело птицы, срез дерева редкой породы или несколько капель воды, взятой из истока Невы и заключенной в аптекарский пузырек. Привозили и сувениры — незатейливые деревянные, глиняные, стеклянные поделки. Но такое случалось не часто. В наше время сувенир — настоящий сувенир! — большая редкость.

Уехать с пустыми руками из Тобольска было бы, понятно, равнозначно преступлению. Уж здесь-то, полагаешь ты, приобрести памятную вещь проще простого. Где еще сыщешь такую седую старину?! Тем более что предки тобольчан издавна славились как знатные оружейники и берестянщики, резчики и меховщики. И никогда уж тут не придет в голову воровская мысль под покровом ночи выковыривать из крепостной стены старый камень, дабы увезти его домой. Конечно, что-нибудь, ну хотя бы миниатюрный обелиск Ермаку из дерева, приобрести удастся наверняка.

О, какая наивность! Можно пройти несколько километров вдоль прилавков магазинов. И ничего. Можно обежать все торговые точки. Тщетно! Ни на пристани, ни в гостинице, ни в аэропорту, ни на базаре даже не найдете ничего, что бы сошло за сувенир.

И тогда вдруг вспоминаешь: в Тобольске же есть своя косторезная мастерская! В краеведческом музее ей посвящена целая экспозиция. Хороший вкус, тонкая работа отменно рекомендуют здешних мастеров резьбы по кости.

Да, косторезный промысел — это гордость тобольчан. Не познакомиться с ним — верх нелюбознательности для приезжего человека.

В одной из комнат старинного особняка на втором этаже, за стеклом огромного, во всю стену, шкафа, видишь изящные костяные миниатюры. Тут музей мастерской. А рядом — другой шкаф, уставленный книгами. Многие из них рассказывают об основателе производства — простом тобольском человеке с душой художника и поэта — Иване Ефимовиче Овешкове. Восхищенный искусством северных народов, он сам научился резать по мамонтовой кости и создал в 1872 году артель кустарей. Об овешковских ремесленниках было известно в обеих российских столицах. Резные вещи с тобольской меткой украшали многие выставки — отечественные и зарубежные.