Чтение онлайн

Ну, а что же теперь? Все так же известна марка иртышских промысловиков? И куда же идут их изделия, коль не сыскать их в самом-то городе?

Доведись познакомиться со здешними мастерами, вы, пожалуй, более всего были бы покорены обаятельностью одного из них. Гавриил Хазов много моложе других искусников. Но он уже принадлежит к элите мастерской, состоящей из членов Союза художников. С тонкими чертами лица, немногословный, тридцатидвухлетний земляк Ломоносова приехал сюда, наслышавшись о традициях тобольской школы резьбы.

Последняя работа этого умельца — шахматная доска с фигурами из мамонтовой кости. В ней воплощен образ ненецкой семьи: на инкрустированной красным деревом подставке расставлены тридцать две фигуры — прямой старик ненец в малице и его женка, их взрослые и малые сыновья, их собаки, их чумы.

Этой шахматной партии, равно как и большинству работ других мастеров, предназначена одна судьба: украшать советские павильоны на выставках в Копенгагене или Нью-Йорке, Париже или Анкаре. Их видит незначительное число людей в Тобольске и узкий круг ценителей прекрасного в Москве, откуда они и отбывают за рубеж на обозрение.

Но так ли уж всем миниатюрам выпадает столь счастливая доля? Разве одни шедевры выходят из-под ножа косторезов-ювелиров? И отчего же тогда не найти тобольской резьбы в самом Тобольске?

Если коротко изложить все услышанное от промысловиков, то получится довольно печальный перечень бед местного сувенира.

Во-первых, сырье. Так именуют в мастерской кость, которая в руках художника превращается в изящную шкатулку или символическую скульптурку. Мамонтовая кость, зуб кашалота, клык моржа — вот желанное для каждого сырье. Но нет у тобольчан мамонтового бивня. Присылали его прежде с холодной Чукотки. Теперь же не присылают. А костей доледниковых мастодонтов мастерам необходима по меньшей мере тонна. Летят телеграммы-запросы по всем известным арктическим адресам: шлите бивни. Но молчат и Дудинка, и Тикси, и Чукотка, и Таймыр. И вовсе бесполезно запрашивать телеграфом моржовый клык: не бьют сейчас моржа. Зуб кашалота — такая же редкость в трюмах китобойных кораблей, возвращающихся домой из дальних морей.

И что же? Приходится иметь дело с безжизненной коровьей костью, годной разве что на дешевые и невзрачные поделки.

Во-вторых, сбыт продукции. Тобольчане сами не торгуют. Их лучшие работы — собственность московских организаций. В столице же, получив посылку сибиряков, прикидывают, что отправить за границу, а что продать в магазине подарков.

Конечно, мастера гордятся тем, что их изделия выставляют перед зарубежным зрителем. Сердце художника не камень, А сибиряку, пожалуй, особенно лестно услышать, какой успех имела его любимая вещь там, за рубежом. Ведь по произведению иртышского костореза люди будут судить о вкусе и художественном мастерстве всего народа. И это замечательно! Но что мы знаем о тобольских умельцах? Когда и где видели их творения? Кто, наконец, сумел приобрести тобольские миниатюры? Ведь в ходу у нас все те же сувениры — хохломские, дулевские, палехские. Добрая-те слава на чужбине хуже неизвестности на родине.

Давайте, чтобы закончить этот перечень бед, скажем, в-третьих, о плане. Да, он необходим, но… Никто не позволит себе торопить резчика первой руки, когда тот готовит большую и сложную композицию для зарубежной выставки. Зато другие подчиняются плану всецело. Он подгоняет их, заставляя производить на свел безделушки все из той же коровьей кости. Понятно, это уже не искусство. Это ширпотреб, созданный по велению пресловутого вала и заполняющий иногородние (не свои!) склады продукцией, которая ой как редко находит покупателя.

Вот как обстоит дело с сувениром в Тобольске, где есть прекрасные косторезы.

Вроде бы пустяк, а оказывается — проблема. И существует не пять, не десять лет. Куда больше! Годы прошли, но сувенирные полки в наших магазинах ненамного стали богаче. Все те же жуткие деревянные орлы, гипсовые балерины и подстаканники. А если и прибавилось за последнее время что-то, отмеченное искусством и выдумкой, то в числе ничтожно малом. И тонет это настоящее среди выставленной напоказ воинствующей безвкусицы. Только, может, в Ленинграде и видели мы что-то стоящее. А в других городах на нашем пути от Балтики до Урала чаще всего встречались немыслимые художества из рогов и копыт.

Хуже всего, что этот ширпотреб, выпускаемый в количестве преогромном, не имеет местной специфики, ибо он привозной, сработанный за тысячи километров от того места, где его приобретают люди. А как же можно назвать вещицу сувениром, если она не несет своеобразия?

Впрочем, не кривим ли мы душой, называя сувенир забавным пустячком? Не умаляем ли его достоинств? Ведь какая-нибудь деревянная поделка заключает в себе эмоциональный заряд. И не меньший порой, чем воздействие монументальных памятников или развалин древнего храма. Потому что живописные развалины, как правило, далеки и посещаемы человеком однажды в жизни, а памятная вещица всегда рядом — на твоей книжной полке, на письменном столе или на стене. Тем и берет сувенир, что с удивительным постоянством излучает энергию воспоминаний. Он подобен капельке воды, отражающей мир, в котором ты живешь и который любишь.

Как видно, сувенир — это произведение искусства, символ того места, где приобретен. И в этом его главная ценность. Не потому ли сувенир сопутствует развитию туризма? Ведь турист— первый покупатель памятных безделушек. А сколько у нас туристов? Их миллионы. А сколько зарубежных гостей наезжает к нам ежегодно? Десятки тысяч. Вот и прикиньте теперь, каков спрос на сувенир и какой должна быть наша сувенирная индустрия. Но индустрии нет. Есть кустарщина в производстве изделии народного творчества. Кому, к примеру, подчиняется тобольская косторезная мастерская? Управлению местной топливной (!) промышленности. Как керосиновая лавка или дровяной склад. Где уж тут умельцам рассчитывать на настоящее художественное руководство.

Выходит, мы не только не умеем извлечь выгоду из спроса на сувенир, но и плохо пропагандируем наши духовные ценности.

Наши промыслы — бесценное достояние общества. Их надобно беречь столь же заботливо, как и древнейшие памятники, как дорогие традиции. И тогда уж не придется долго искать какой-нибудь памятный пустячок, как это случилось с нами в Тобольске.

Фавориты пушных аукционов

Когда в пути у нас случался разговор об охоте, мы, наверное, не были достойными собеседниками коренного сибиряка. Нечем похвастаться нам. Ни трофеев, ни воспоминаний. Ружье лежит нерасчехленным. Нам ничего не остается, как в разговоре предоставлять инициативу бывалым людям. Ведь мы мало еще видели, чтобы иметь свое мнение в этих делах.

Впрочем, если вы думаете, что в Сибири на каждом шагу встречаются медведи и соболя, то не вздумайте высказать это вслух. Какое там! На другой день путешествия мы поняли, что охотничьи приключения надо искать за сотню верст от реки, а берега здешние совершенно безопасны для ночлега.

Может, поэтому пропала у нас охота к охоте. А может, потому, что оставались мы чистыми теоретиками охотничьего дела. Во всяком случае убеждаемся мы все более в том, что говорить о здешнем изобилии пушного и иного зверя можно лишь по традиции.

Пожалуй, об этом и не стоило бы вспоминать, если б в Тобольске однажды не услышали, что тут, среди тайги, разводят таких редких пушных зверьков, каких на Иртыше редко встречают и удачливые охотники. Понятно, мы не упустили возможности посмотреть на лисиц, соболей и норок. Ну, а то, что таежные обитатели живут в неволе — на фермах совхоза, — не так уж важно.

Нашим тобольским знакомым не приходится уговаривать нас. Да, кстати сказать, сибиряков и не упрекнешь в навязчивости. Когда они советуют посмотреть какое-нибудь достопримечательное место в их краю, значит, оно стоит того. И мы успели уже понять, что тут люди твердых правил: если гостю что-то предлагают, то только один раз. И никто не позволит себе многословия зазывалы. Вот и нам сказали: хотите побывать в звероводческом совхозе — ловите машину на Абалакском тракте и поезжайте, это недалеко от города.