Чтение онлайн

Мы выбираемся на окраину Тобольска, где между жилым кварталом и стеной таежной чащи лежит пыльная дорога, перегороженная — по старому, видно, обычаю — полосатым шлагбаумом. За ним и начинается тракт, проложенный три века назад смиренными монахами. Заметив красный «Москвич» с надписью «Связь» на дверце, один из нас поднимает над головой правую руку — по всем правилам автостоповца, путешествующего на попутных машинах. И нам сразу повезло: «Москвич» идет с дневной почтой в совхоз.

Парень за рулем не успел ответить и на половину наших вопросов, как раздвинулся придорожный лес, замелькали по обеим сторонам дома, преимущественно недавней постройки, и молодые деревца.

— Вот и поселок совхозный, — заметил шофер. — А фермы-то в стороне стоят. Недалеко уж.

Оказалось, не так уж близко. Ничего не поделаешь: у сибиряков своя ‘Мера на расстояния. Если они говорят «рядом» — это уж наверняка километр-другой. Если скажут «недалеко» — считайте, что идти не меньше пяти километров.

Далеко ли, близко ли, а дошли. И видим глухой забор, через который впору птице перелететь, крепкие ворота и проходную с неизменным стражем. Он выходит навстречу, суровый и непреклонный, зажав в кулаке сигарету. Основательно допросив нас, ворчит что-то насчет зоопарка и посетителей, которые только и знают, что разносят инфекции. Потом старик долго терзает старомодный телефонный аппарат с ручкой на боку. И успокаивается только тогда, когда сдает нас с рук на руки главному зоотехнику совхоза — приветливому голубоглазому мужчине средних лет.

Владимир Павлович Могучев, видимо, привык к посетителям и сразу выдает каждому по белому халату.

— К посетителям у нас такие же строгости, как в больнице. Наши зверята слишком восприимчивы к инфекционным заболеваниям, — говорит он.

От домика главного зоотехника до вольеров тоже, как сказал Могучее, «рядом». И по пути туда мы успеваем услышать рассказ о том, как почти сорок лет назад в десяти километрах от Тобольска возник совхоз и его первая ферма серебристо-черных лисиц.

Они появились тут, когда не было самого совхоза. Был только директор — бывший охотник, по распространенной в этих краях фамилии Лопарев. Он еще выбирал место, где поставить лисью ферму, когда принял в своей штаб-квартире в селе Ивановском первопоселенцев.

Их держали в обыкновенной избе, пока не построили вольеры. Ивановцы, нанимавшиеся на работу в совхоз, старики охотники, детишки приходили в избу и рассматривали пышнохвостых темных лис, на спинах которых будто бы застыл иней сибирского мороза. Эти люди видывали всякого зверя, но не такого, что содержался временно в сельском зоопарке, который со всех сторон обступила тобольская тайга.

Те, кто помнит июльские дни двадцать восьмого года, ныне на пенсии. Тогда совхозом называли они дом да кухню, где готовили корм, а артельное хозяйство состояло из лошади, коровы и сорока привозных лисиц, которые вздрагивали по ночам от лесных шорохов.

Мы проходим мимо домиков, в которых размещается ветеринарный пункт совхоза с приемной, лабораторией, изолятором и аптекой. Наконец позади складских помещений обнаруживаем два длинных ряда — в добрую четверть километра — вольеров с песцами.

Разомлевшие под солнцем северяне прячутся в ненадежной тени клеток. И мы не сразу замечаем, что эти зверьки, известные своими завидными шубами, похожи почему-то на мокрых собак.

— Линяют, бедняги, — говорит главный зоотехник. — Лихо им сейчас. Даже лаять нет уж сил.

Они совершенно непригодны для фотосъемки. Да и никакими силами нельзя выманить из тени утомленных жарой животных. Приподнятые над землей в полроста человека и огороженные досками клетки почти не дают прохлады.

Особенно жалок вид местной знаменитости, по кличке Люська. С ней водят дружбу все совхозные мальчишки и девчонки. Потому что Люська ручная. Ее можно взять на руки и погладить без всякой боязни за целость собственных пальцев. Но почему у нее такое имя? И как зовут, например, ее соседку?

Главный зоотехник объясняет, что никто уж не помнит, почему так нарекли зверька. Очень давно появился он на ферме. А соседи его вовсе безымянные, в чем, собственно, и состоит величие Люськи. Нет у песцов да и других обитателей вольеров имен. Есть только номера. У самок — четные, у самцов — нечетные. Вот и вся премудрость! Тут же не зоопарк. Незачем. По номерам и отличают песцов и соболей, лис и норок. Рождается зверек — клеймят его. На клетке, где появляется новорожденный, вешают бирку с тем же номером. И на бирке есть еще цифровые «имена» его папы и мамы. Все остальные сведения о песце можно прочитать в его племенной карточке, что хранится в совхозной конторе. Этот паспорт все расскажет о песце: каковы его окраска и вуаль, телосложение и пушные качества, кто его мать и мать его матери.

На лисьей улице видим грузовик с откинутыми бортами. Он медленно движется навстречу. Временами останавливается. И тогда рабочие сгружают с него ведра, до краев наполненные пахучей массой.

— Столовая едет, — поясняет Владимир Павлович. — Время обеда.

В совхозе пятьдесят с лишним тысяч лисиц, песцов, соболей и норок. И накормить это прожорливое племя — задача не из легких. В течение суток совхозные кулинары должны подать к столу привередливых зверьков десятки тонн мяса и овощей из собственного огорода, рыбьего жира и дрожжей, молока и деликатесов, крупы и витаминов. И все блюда готовят по специальным рационам, которые составляют заведующие фермами. После того как шеф-повар выпишет со склада продукты, приходят в движение гигантские мясорубки, костедробилки, фаршемешалки. Затем комбайн приготавливает из множества компонентов пахучую пасту. Ее разливают в ведра, и «столовая на колесах» развозит пищу по всем улицам пушного города.

Не было случая, чтобы кто-то в таежном городке остался голодным. Зато случаев, когда мамаша не может прокормить свое потомство, сколько угодно. Те же песцы весьма плодовиты. Весной в гнезде появляется иногда шестнадцать-семнадцать беспомощных детенышей. А у самки хватает молока только для дюжины. Остальных приходится подкидывать… кошкам. В совхозе была когда-то даже специальная ферма — кошатник. Жили там трудолюбивые домашние животные, которые и не подозревали, что воспитывают подкидышей. Самые обыкновенные «мурки» выкармливали песцов или лисят месяца полтора, и выходило так, что выращенные мачехой песцы были более ручные, чем родные братья из той дюжины, что оставлена матери. Правда, кошатник был плох тем, что через него на ферму могли проникнуть инфекционные болезни. Поэтому в последнее время детенышей стали подсаживать от многосемейных мамаш к малосемейным.

Ветераны соболиной фермы помнят, как трудно приживался здесь гордый зверек, некогда украшавший герб Тобольского края. Соболь заставил пережить несколько тревожных месяцев, когда в первые послевоенные годы решили обзавестись соболиной фермой. Все — от директора до чернорабочих — делали почти невозможное, чтобы прижился капризный новосел. Дежурили сутками у вольер, убирали в клетках, зная, что соболь — редкий чистюля. Ждали появления первого соболиного поколения. И дождались. Только одна соболиха принесла двух слепых щенят. Да и то одного из них загрызла. И работникам совхоза пришлось с обидой в сердце рассматривать единственного соболенка, которого прозвали Рыжиком.

Стали еще внимательней ухаживать за семействами гордецов, которым не по нраву пришлась тобольская неволя. Где-то в сотне километров от клеток их собратья разгуливали на свободе. А эти… Метались в клетках.

Кормили их в те нелегкие послевоенные годы мясом, печенкой, пшеничным хлебом, рисом, свежими овощами. И заметили неопытные еще в обращении с царственным зверьком соболеводы, что их воспитанники любят полакомиться. Носили люди на кухню кто мед, кто кедровые орешки.

И соболи, словно нарушив обет безбрачия, одарили многочисленным потомством. Удивила всех особа, проживавшая под тридцать четвертым номером: сразу шестерых малышей обнаружили однажды в ее гнезде. Сама, конечно, она не смогла бы прокормить такую «ораву». Двух соболят отнесли в кошатник. И скоро все шестеро встали на ноги.