Так говорил Заратустра
Шрифт:
Танцевальная песнь
Однажды вечером проходил Заратустра со своими учениками по лесу; и вот, отыскивая источник, вышел он на зелёный луг, окаймлённый молчаливыми деревьями и кустарником; на нём танцевали девушки. Узнав Заратустру, девушки перестали танцевать; Заратустра же подошёл к ним с приветливым видом и говорил такие слова:
«Не прекращайте танец, вы, милые девушки! К вам подошёл не противник игр, зло глядящий, не враг девушек.
Ходатай бога я перед дьяволом, а он — дух тяжести. Как бы мог я, легконогие, быть врагом божественных танцев? Или женских ножек с красивыми изгибами?
Пожалуй, я — лес и ночь тёмных деревьев; но кто не испугается моего мрака, найдёт и кущи роз под моими кипарисами.
И маленького бога, возможно, найдёт он, более всего любезного девушкам: у колодца лежит он, тихо, с закрытыми глазами.
Поистине, среди бела дня уснул он, лентяй! Не гонялся ли он слишком много за бабочками?
Не сердитесь на меня, прекрасные танцовщицы, если я слегка накажу маленького бога! Быть может, кричать будет он и плакать, — но он готов смеяться, даже когда плачет!
И со слезами на глазах пусть просит он вас о танце; а я спою песнь под его танец:
Песнь танца и насмешки над духом тяжести, моим величайшим и самым могучим демоном, о котором говорят, что он “владыка мира”».{268}{269} —
И вот песня, которую пел Заратустра, в то время как Купидон и девушки вместе танцевали:
В твои глаза заглянул я недавно, о жизнь! И мне показалось, что я погружаюсь в непостижимое.
Но ты вытащила меня золотою удочкой; насмешливо смеялась ты, когда я называл тебя непостижимой.
«Так говорят все рыбы, — отвечала ты, — чего не постигают они, то непостижимо.
Но я лишь изменчива и дика, и во всём женщина, притом не добродетельная:{270}
Хотя я зовусь у вас, мужчин, “глубокой” или “верной”, “вечной”, “таинственной”.
Но вы, мужчины, всегда одаряете нас собственными добродетелями — ах, вы, добродетельные!{271}»
Так смеялась она, невероятная; но никогда не верю я ей и её смеху, когда она дурно говорит о себе.
И когда я с глазу на глаз говорил со своей дикой мудростью, она сказала мне гневно: «Ты желаешь, ты жаждешь, ты любишь, потому только ты и хвалишь жизнь!»{272}
Чуть было зло не ответил я на это и не сказал ей, рассерженной, правду; нельзя злее ответить, как «сказав правду» своей мудрости.
Так обстоит дело между нами тремя. До глубины души люблю я только жизнь — и поистине, всего больше тогда, когда её ненавижу!
Но если я благосклонен к мудрости и часто слишком благосклонен к ней, — это оттого, что она очень напоминает мне жизнь!
У неё те же глаза, тот же смех и даже золотая удочка; что я могу поделать, если они так похожи одна на другую?
И когда однажды жизнь спросила меня: «Кто это, мудрость?» — я с жаром ответил: «Ах да! мудрость!
Её жаждут и не насыщаются, смотрят сквозь покровы, ловят сетью.
Красива ли она? Почём я знаю! Но и самые старые карпы ещё попадаются на её приманки.
Изменчива она и упряма; часто я видел, как кусала она себе губы и вела гребень против волос.{273}
Быть может, она зла и лукава, и во всём она баба; но когда она дурно о себе говорит, именно тогда обольщает она больше всего».
Когда я сказал это жизни, она зло улыбнулась и закрыла глаза. «О ком же ты говоришь? — спросила она. — Не обо мне ли?
И если даже ты прав, — можешь ли ты это говорить мне прямо в лицо! А теперь скажи мне о твоей мудрости!»
Ах, ты опять раскрыла свои глаза, о возлюбленная жизнь! И мне показалось, что я опять погружаюсь в непостижимое. —
Так пел Заратустра. Но когда танец кончился и девушки ушли, он сделался печальным.
«Солнце давно уже село, — сказал он наконец, — луг сырой, от лесов веет прохладой.
Неведомое окружает меня и смотрит задумчиво. Как! Ты жив ещё, Заратустра?
Почему? Зачем? Для чего? Куда? Где? Как? Разве не безумие жить ещё? —
Ах, друзья мои, это вечер вопрошает во мне. Простите мне мою печаль!
Вечер настал: простите мне, что вечер настал!»{274} —
Так говорил Заратустра.
Надгробная песнь{275}
«Там остров могил, молчаливый; там могилы моей юности. Туда отнесу я вечнозелёный венок жизни».
Так решив в сердце, поплыл я по морю. —
О вы, юности моей лики и видения! О взоры любви, божественные мгновения! Как быстро умерли вы! Я вспоминаю о вас сегодня как о моих мертвецах.
От вас, мои дорогие мертвецы, нисходит сладкое благоухание, что облегчает сердце слезами.{276}{277} Поистине, оно глубоко трогает и делает лёгким сердце одинокого пловца.
Всё ещё я самый богатый и больше всех вызываю зависть — я, самый одинокий! Ведь вы были со мною, а я всё ещё с вами; скажите, кому падали, как мне, такие розовые яблоки с дерева?
Всё ещё я наследник и земля вашей любви, цветущий в память о вас пёстрыми дикорастущими добродетелями, о вы, возлюбленные!
Ах, мы были созданы оставаться близкими друг другу, вы, милые, нездешние чудеса; не как боязливые птицы подошли вы ко мне и к желанию моему — нет, как доверчивые к доверчивому!
Вы созданы для верности, подобно мне, и для нежных вечностей; должен ли я теперь называть вас именем вашей неверности, вы, божественные взоры и мгновения: иному имени не научился я ещё.
Поистине, слишком быстро умерли вы для меня, беглецы. Но не бежали вы от меня, не бежал и я от вас; невиновны мы друг перед другом в нашей неверности.