Так говорил Заратустра
Шрифт:
Он должен был бы поступать, как вол, и его счастье должно бы пахнуть землёй, а не презрением к земле.
Белым волом хотел бы я видеть его, идущим, фыркая и мыча, впереди плуга, и его мычание должно бы хвалить всё земное!{298}
Темно его лицо; тень руки играет на нём. Затенён ещё смысл его взора.
Само его дело ещё тень на нём: рука затемняет действующего. Ещё не преодолел он своего дела.
Люблю я в нём выю вола — но теперь хочу я видеть и взор ангела.
И от своей воли героя должен он отучиться: вознесённым должен он быть, а не только возвышенным; сам эфир должен вознести его, лишённого воли!
Он победил чудовищ, он разгадал загадки — но он должен ещё освободить своих чудовищ и свои загадки, в небесных детей должен он превратить их.
Ещё не научилось его познание улыбаться и жить без ревности; ещё не утих в красоте поток его страстей.
Поистине, не в сытости должно смолкнуть и утонуть его желание, но в красоте! Изящество свойственно щедрости великодушного.
Закинув руку за голову — так должен бы отдыхать герой, так должен он преодолевать и свой отдых.
Но именно для героя красота самая трудная из вещей. Недостижима красота для всякой сильной воли.
Немного больше, немного меньше — именно это значит здесь много, это значит здесь всего больше.
Стоять с расслабленными мускулами и распряжённой волей — это и есть самое трудное для всех вас, вы, возвышенные!
Когда власть становится милостивой и нисходит в видимое — красотой называю я такое нисхождение.{299}
И ни от кого не требую я так красоты, как от тебя, могущественный; твоя доброта пусть будет твоей последней победой над собой.
На всякое зло считаю я тебя способным; поэтому я и требую от тебя добра.
Поистине, часто смеялся я над слабыми, которые мнят себя добрыми, потому что у них бессильные руки!
Добродетели колонны должен ты следовать: чем выше она подымается, тем становится красивее и изящнее, а внутри твёрже и выносливее.{300}
Когда-нибудь должен ты, возвышенный, стать прекрасным и держать зеркало перед собственной красотой.
Тогда душа твоя будет содрогаться от божественных желаний; и поклонение будет даже в твоём тщеславии!
Это и есть тайна души: только когда герой покинул её, приближается к ней, в сновидении, — сверхгерой.
Так говорил Заратустра.
О стране образованности{301}
Слишком далеко залетел я в будущее, ужас напал на меня.
И когда я огляделся, — смотри! время было моим единственным современником.
Тогда полетел я назад, домой — всё быстрее и быстрее; так пришёл я к вам, современники, в страну образованности.
Впервые посмотрел я на вас как следует и с добрыми желаниями; поистине, с тоскою в сердце пришёл я.
Но что случилось со мною? Как ни было мне страшно, — я должен был рассмеяться! Никогда не видел мой глаз ничего более пёстрого!
Я всё смеялся и смеялся, тогда как ноги и сердце дрожали: «Да тут родина всех горшков с красками!» — сказал я.
С пятьюдесятью кляксами на лице и теле — так сидели, к моему удивлению, вы, современники!
И с пятьюдесятью зеркалами вокруг вас, которые льстили и подражали игре ваших красок!
Поистине, вы не могли бы носить лучшей маски, современники, чем ваше собственное лицо! Кто бы мог вас — узнать!
Исписанные знаками прошлого, а поверх этих знаков размалёванные новыми знаками — так надёжно скрылись вы от всех толкователей!
Даже если найдётся специалист по почкам, кто поверит, что они у вас есть! Из красок кажетесь вы изготовленными и из склеенных ярлыков.
Все века и народы пёстро выглядывают из-под ваших покровов; все обычаи и все верования пестроязычно говорят в ваших жестах.
Кто из вас совлёк бы с себя покрывала, мантии, краски и жесты — у того осталось бы вполне достаточно, чтобы пугать этим птиц.
Поистине, я сам испуганная птица, однажды увидевшая вас нагими и без красок; и я улетел прочь, когда скелет стал подавать мне знаки любви.
Скорее хотел бы я быть подёнщиком в подземном мире у теней минувшего!{302} — тучнее и полнее вас обитатели подземного мира!
В этом, да, в этом горечь кишок моих, что ни нагими, ни одетыми не выношу я вас, современники!
Всё зловещее, что есть в будущем и что некогда пугало улетевших птиц, поистине, куда приятнее и ближе сердцу, чем ваша «действительность».
Ибо так говорите вы: «Мы всецело действительные, без веры и суеверия»; так гордитесь вы — ах, даже не имея предмета гордости!
Но как могли бы верить вы, размалёванные! — вы, картины всего, во что некогда верили!
Ходячее опровержение вы самой веры и калечение всяких мыслей. Неправдоподобные — так называю я вас, вы, действительные!
Все времена пустословят друг против друга в ваших умах; но сны и пустословие всех времён были всё-таки правдоподобнее, чем ваше бодрствование!
Бесплодны вы, поэтому и недостаёт вам веры. Но кто должен был творить, у того всегда были свои вещие сны и звёзды-знамения — и вера в веру! —
Полуоткрытые ворота вы, у которых ждут могильщики. И вот ваша действительность: «Всё достойно того, чтобы погибнуть».{303}
Ах, вот стоите вы предо мной, вы, бесплодные, худые, с торчащими рёбрами! И кое-кто из вас хорошо понимает это и сам.
И он говорит: «Кажется, бог, пока я спал, тайком что-то похитил у меня? Поистине, достаточно, чтобы сделать себе из этого жёнушку!{304}
Удивительна бедность рёбер моих!» — так говорили уже многие из людей настоящего.
Да, смешны вы мне, современники! И особенно когда вы удивляетесь сами себе.
И горе мне, если б не мог я смеяться над вашим удивлением и должен был пить всю гадость из ваших мисок!