Так говорил Заратустра
Шрифт:
Не вокруг изобретателей нового шума — вокруг изобретателей новых ценностей вращается мир; неслышно вращается он.
Признайся! Мало всегда оказывалось совершившегося, когда твой шум и дым рассеивались. Что толку, если город превращается в мумию и статуя лежит в грязи!
И вот что скажу я ещё разрушителям статуй. Это, пожалуй, величайшее безумие — бросать соль в море и статуи в грязь.
В грязи вашего презрения лежала статуя; но таков её закон, что из презрения для неё вновь вырастает жизнь и живая красота!
Теперь в божественном облике восстаёт она, обольстительная в своём страдании; и поистине! она ещё поблагодарит вас, что вы низвергли её, ниспровергатели!
Такой совет даю я королям, и церквям, и всему одряхлевшему от лет и от добродетели — дайте только низвергнуть себя!{349} Чтобы вновь вернулись вы к жизни, а к вам — добродетель!» —
Так говорил я перед огненным псом; тут он сердито прервал меня и спросил: «Церковь? Что это такое?»
«Церковь? — отвечал я, — это род государства, и притом самый лживый. Молчи же, лицемерный пёс! Ты знаешь род свой лучше других!{350}
Как и ты сам, государство — лицемерный пёс; как и ты, любит оно говорить дымом и грохотом — чтобы заставить верить, что, подобно тебе, оно говорит из чрева вещей.{351}
Ибо оно хочет непременно быть самым важным зверем на земле, государство; и в этом также верят ему». —
И как только сказал я это, огненный пёс, как бешеный, стал извиваться от зависти. «Как, — кричал он, — самым важным зверем на земле? И в этом также верят ему?» И столько дыма и ужасных криков выходило из его пасти, что я думал, он задохнётся от гнева и зависти.
Наконец он приутих, и унялось его пыхтение; но как только он утих, сказал я со смехом:
«Ты сердишься, огненный пёс, — значит, я прав насчёт тебя!
И чтобы оставался я правым, послушай о другом огненном псе, он говорит действительно из сердца земли.
Он дышит золотом и золотым дождём: так хочет сердце его. Что ему пепел, дым и горячая слизь!
Смех выпархивает из него, как пёстрое облако; противны ему твоё клокотание, плевки и колики твоих внутренностей!
Но золото и смех — их берёт он из сердца земли: ибо, чтобы знал ты наконец, — сердце земли из золота».
Когда услышал это огненный пёс, он не смог больше слушать меня. Пристыженный, поджал он свой хвост, издал робкое гав, гав! и уполз вниз в свою пещеру. —
Так рассказывал Заратустра. Но ученики едва слушали его: так велико было их желание рассказать ему о людях с корабля, о кроликах и о летающем человеке.
«Не знаю, что и думать об этом! — сказал Заратустра. — Разве я призрак?
Но, наверное, это была моя тень. Вы, должно быть, кое-что уже слышали о страннике и его тени?
Несомненно одно: я должен держать её крепче, — иначе она ещё испортит моё доброе имя».{352}
И снова Заратустра качал головой и удивлялся. «Не знаю, что и думать об этом!» — повторил он.
«Почему же кричал призрак: “Пора! Настало время!”?
Для чего — настало время?» —
Так говорил Заратустра.
Прорицатель
«— и я видел: наступило великое уныние среди людей.{353} Лучшие устали от дел своих.
Объявилось учение, вера бежала рядом с ним: “Всё пусто, всё равно, всё было!”
И со всех холмов доносилось: “Всё пусто, всё равно, всё было!”{354}
Правда, собрали мы жатву; но почему сгнили и почернели наши плоды? Что упало с недоброго месяца в последнюю ночь?
Напрасен был всякий труд, в отраву обратилось наше вино, дурной глаз спалил наши поля и сердца.
Все мы иссохли; и если бы огонь упал на нас, мы бы рассыпались, как пепел — даже огонь утомили мы.
Все источники иссякли, и даже море отступило назад. Земля хочет треснуть, но глубина не хочет поглотить!
“Ах, где есть ещё море, где можно утонуть”: так раздаётся наша жалоба — над мелкими болотами.{355}
Поистине, мы слишком устали для смерти; мы ещё бодрствуем и продолжаем жить — в склепах!» —
Такие речи слышал Заратустра от одного прорицателя; и эти предсказания проникли в его сердце и изменили его. Печальный и усталый бродил он; он стал похож на тех, о ком говорил прорицатель.
«Поистине, — сказал он своим ученикам, — ещё немного, и наступят эти долгие сумерки.{356} Ах, как же спасу я тогда мой свет!
Чтобы не погас он среди этой печали! Для дальних миров должен быть он светом и для самых далёких ночей!»
Так опечаленный в сердце своём, бродил Заратустра; и три дня не принимал он ни пищи, ни питья, не имел покоя и потерял речь. Наконец, случилось так, что впал он в глубокий сон. Ученики же сидели вокруг него, бодрствуя долгими ночами, и с беспокойством ждали, проснётся ли он, заговорит ли опять и выздоровеет ли от своей печали.
И вот речь, которую произнёс Заратустра, когда проснулся; но его голос доходил до учеников словно издалека.
«Послушайте сон, который я видел, друзья, и помогите мне отгадать его смысл!
Загадка ещё для меня этот сон; его смысл сокрыт в нём, пленён и ещё не витает над ним на вольных крыльях.
От всякой жизни отрешился я, так снилось мне. Ночным и могильным сторожем сделался я в замке Смерти на одинокой горе.
Там охранял я её гробы; мрачные своды были полны этими трофеями побед. Из стеклянных гробов смотрела на меня побеждённая жизнь.
Запах запылённой вечности вдыхал я; в духоте и пыли лежала моя душа. Да и кто мог бы проветрить там свою душу!
Свет полуночи был всегда вокруг меня, одиночество скорчилось рядом с ним; а третьей — хрипящая тишина смерти, худшая из моих подруг.
Ключи носил я, самые заржавленные из всех ключей; и я умел отворять ими самые скрипучие из всех ворот.
Подобно зловещему карканью, пробегал звук по длинным ходам, когда поднимались затворы ворот: неприветливо кричала эта птица, неохотно давала она будить себя.
Но было ещё ужаснее, и ещё сильнее сжималось моё сердце, когда всё замолкало, и кругом водворялась тишина, и я один сидел в этом коварном молчании.