Чтение онлайн

И если находят на поэтов приливы нежности, они всегда думают, что сама природа влюблена в них:

Она подкрадывается к их ушам, чтобы нашёптывать таинственное и влюблённые льстивые речи; этим гордятся и чванятся они перед всеми смертными!{328}

Ах, есть так много вещей между небом и землёй, мечтать о которых позволяли себе только поэты!{329}

И особенно выше неба: ибо все боги суть подобия и измышления поэтов!{330}

Поистине, нас влечёт всегда вверх{331} — в царство облаков; на них сажаем мы свои пёстрые чучела и называем их тогда богами и сверхчеловеками:

Ибо достаточно легки они для этих седалищ! — все эти боги и сверхчеловеки.

Ах, как устал я от всего недостаточного, которому непременно надо быть событием! Ах, как устал я от поэтов!{332}

Пока Заратустра так говорил, сердился на него ученик, но молчал. И Заратустра молчал; и взор его обращён был внутрь, как будто глядел он в далёкую даль.{333} Наконец он вздохнул и перевёл дух.

— Я от сегодня и от прежде, — сказал он затем, — но есть во мне нечто, что от завтра, от послезавтра и от когда-нибудь.

Я устал от поэтов, древних и новых: поверхностные все они для меня и мелководные моря.

Они думали недостаточно глубоко, потому и не погружалось чувство их до самого дна.

Немного сладострастия и немного скуки — таковы ещё лучшие мысли их.

Дуновением и мельканием призраков кажется мне перезвон их арф; что знали они до сих пор о страстности звуков! —

Для меня они недостаточно чистоплотны: все они мутят свою воду, чтобы казалась она глубокой.

И любят выдавать себя за примирителей; но посредниками и путаниками остаются они для меня и половинчатыми и нечистоплотными!{334} —

Ах, я закидывал свою сеть в их моря, желая поймать хороших рыб; но каждый раз вытаскивал голову какого-нибудь старого бога.

Так давало море голодному камень.{335} Должно быть, и сами они родом из моря.{336}

Конечно, попадаются жемчужины в них; тем более похожи сами они на твёрдые раковины моллюсков. И часто вместо души находил я в них солёную слизь.

У моря научились они его тщеславию; не есть ли море павлин из павлинов?{337}

Даже перед самым безобразным из всех буйволов распускает оно свой хвост и никогда не устаёт играть своим кружевным веером из серебра и шёлка.

Тупо смотрит на него буйвол, душой близкий к песку, ещё более близкий к чаще, но всего ближе к болоту.{338}

Что ему красота, и море, и убранство павлина! Это сравнение говорю я поэтам.

Поистине, сам дух их — павлин из павлинов и море тщеславия!

Зрителей требует дух поэта, хотя бы и были то буйволы!{339} —

Но я устал от этого духа, и я предвижу время, когда он устанет от самого себя.

Изменившимися видел я поэтов и направившими взоры на самих себя.

Приближение кающихся духом видел я: они выросли из них.{340}{341}

Так говорил Заратустра.

Есть остров в море — недалеко от блаженных островов Заратустры, — на нём постоянно дымится огнедышащая гора; народ и особенно старые бабы из народа говорят об этом острове, что он каменной глыбой поставлен перед вратами преисподней, а через сам вулкан идёт вниз узкая тропинка, ведущая к этим вратам.

В ту пору, как Заратустра пребывал на блаженных островах, случилось, что корабль бросил якорь у острова, где стоит дымящаяся гора, и команда его сошла на берег, чтобы пострелять кроликов. Но около полудня, когда капитан и люди его снова собрались вместе, увидели они вдруг человека, идущего к ним по воздуху, и какой-то голос сказал явственно: «Пора! Настало время!» Когда же видение было совсем близко к ним — оно быстро пролетело мимо, подобно тени, туда, где была огненная гора, — тогда узнали они, к величайшему смущению, что это Заратустра; ибо все они уже видели его, за исключением самого капитана, и любили его, как любит народ: в равной степени совмещая любовь и робость.{343}{344}

«Смотрите! — сказал старый кормчий, — это Заратустра отправляется в ад!» —

В то самое время, как эти корабельщики пристали к огненному острову, разнёсся слух, что Заратустра исчез; и когда спрашивали друзей его, они рассказывали, что ночью он сел на корабль, не сказав, куда хочет отправиться.

Так возникло смятение, а через три дня к этому смятению присоединилась ещё история корабельщиков — и теперь весь народ говорил, что дьявол унёс Заратустру. Хотя ученики его смеялись над этой болтовнёй и один из них сказал даже: «Скорее поверю я, что Заратустра унёс дьявола». Но в глубине души все были полны тревоги и томительного ожидания; как же велика была их радость, когда на пятый день Заратустра появился среди них.{345}

И вот рассказ о беседе Заратустры с огненным псом.

— Земля, — сказал он, — имеет кожу; и эта кожа поражена болезнями. Одна из этих болезней, к примеру, называется: «человек».{346}

А другая из этих болезней называется «огненный пёс»; о нём люди много лгали себе и позволяли другим себе лгать.

Чтобы изведать эту тайну, перешёл я море, и я увидел истину нагою, поистине! голой с головы до пят.

Теперь я знаю, что это за огненный пёс, а также все дьяволы извержения и ниспровержения, которых боятся не одни только старые бабы.

«Выходи, огненный пёс, из своей бездны! — кричал я, — и признавайся, как глубока эта бездна! Откуда берётся то, что изрыгаешь ты вверх?

Ты пьёшь обильно из моря, это выдаёт твоё пересоленное красноречие!{347} Право, для пса бездны берёшь ты слишком много пищи с поверхности!{348}

Не более чем чревовещателем земли считаю я тебя, и всякий раз, когда я слышал речи дьяволов ниспровержения и извержения, находил я их похожими на тебя: пересоленными, лживыми, плоскими.

Вы горазды рычать и засыпать пеплом! Вы самые лучшие хвастуны и достаточно изучили искусство доводить грязь до кипения.

Где вы, там непременно должна быть поблизости грязь и много губчатого, пористого и защемлённого: оно хочет на свободу.

“Свобода” — вопите вы все особенно охотно; но я разучился верить в “великие события”, коль скоро вокруг них много воплей и дыма.

И поверь мне, друг мой, шум ада! Величайшие события — это не наши самые шумные, а наши самые тихие часы.