Чтение онлайн

— Довольно, — резко прерывает отец, его черты лица суровы. Он всегда стыдился моей слабости. Я склоняю голову, чувствуя, как сжимается горло. — Сорка сообщил мне остальное. Тебе повезло, что этот проклятый идиот Командор остановился так близко к лагерю Тундрейна. Не представляю, какие ужасы он готовил для тебя на границе. — На мое молчание, он добавляет: — Я рад, что ты в безопасности, дочь.

Слезы щиплют глаза. В голове мелькает окровавленное лицо Зева.

— Что прикажете делать дальше, король? — спрашиваю я пустым голосом, все еще глядя на свои колени. Взгляд цепляется за светлую полоску кожи там, где раньше было обручальное кольцо.

— Варад знает, что его сын у нас. Если он захочет его вернуть, ему придется принять наши условия.

— И каковы наши условия? — шепчу я.

— Для начала — расширение наших границ за счет плодородных земель. И все остальное, что он будет готов отдать за сына. Варад и его наследник должны прибыть сюда лично, чтобы закрепить соглашение и забрать своего Командора.

Варад никогда не согласится на такой риск. Или согласится?

Ледяная улыбка застывает на лице отца.

— Здесь мы их и убьем. Наша месть близка, дочь. Твои усилия не были напрасными.

Ночью я не сплю. Дождавшись, когда Ви затихнет на своей узкой койке, я на цыпочках крадусь к пологу палатки. Выглянув наружу, я нахожу глазами силуэт Зева.

Лагерь пуст, если не считать двух стражников, стоящих по бокам от него.

Приливы бы их побрали.

Бросив быстрый взгляд на спящую Ви, я призываю силу, нащупывая потоки воды, текущие сквозь землю.

Мгновение, и…

Двойной треск разносится по лагерю: звуки доносятся с противоположных сторон. Стражники вздрагивают, переглядываются и спешат проверить, в чем дело.

Они найдут расколотые надвое деревья — точь-в-точь как те, что крушил Зев несколько месяцев назад.

Приливы, пусть этого времени хватит.

Надвинув капюшон плаща на лицо, я бесшумными шагами пересекаю лагерь.

Пожалуй, это самая большая глупость в моей жизни.

Зев прикован в самом центре лагеря. Любой может выглянуть из палатки и увидеть меня — даже отец может меня увидеть.

Очевидно, я готова рискнуть.

В серебристом лунном свете его волосы отливают синевой везде, где не слиплись от крови. Глаза закрыты, на торсе прибавилось свежих синяков. Стоит мне подойти к платформе, как он резко открывает глаза.

Я замираю.

Мы смотрим друг на друга.

— Пришла поглумиться? — хрипит он. Голос звучит так, будто он наглотался битого стекла.

Медленно, на негнущихся ногах я поднимаюсь на платформу. Дрожащими руками тянусь к его истерзанной груди. Я тяжело сглатываю, замирая на секунду; кажется, одно прикосновение, и я рассыплюсь на части.

Когда мои ладони наконец ложатся на его грудь, я резко вскрикиваю.

Столько боли.

Я закрываю глаза, чувствуя его раны.

Шесть ребер сломаны, одно из них пробило легкое, на двух других — трещины. В желудке началось медленное кровотечение. Обе почки едва функционируют — должно быть, их отбили. Четыре пальца на ногах и правая лодыжка сломаны.

Горячие, мучительные слезы щиплют глаза.

Все дни, что я спала, его использовали как боксерскую грушу.

Его боль пульсирует под моими ладонями как проклятое эхо, от которого не скрыться.

Я делаю еще один судорожный вдох, заставляя опыт целительства унять дрожь в руках. Заставляю себя видеть в нем просто очередного раненого.

Я не могу трогать внешние раны — они поймут, что его исцелили, — но я могу залечить внутренние повреждения.

Когда я открываю глаза, прищуренный взгляд Зева прикован к моему ожерелью.

Я снова прерывисто вдыхаю, пытаясь замедлить сердцебиение. Ладони вспыхивают светом, и я приступаю к работе.

— Зачем ты мне помогаешь? — цедит он сквозь зубы, в лунном свете его серые глаза кажутся почти серебряными. — Чтобы продлить мои страдания?

Приливы, звук его сломленного голоса разрывает мое сердце пополам.

Поэтому я притворяюсь, что не слышу.

Мне все равно нечего ему ответить. Я сосредотачиваюсь на ребрах, медленно сращивая трещины в костях. Как только они заживают, я принимаюсь за пробитое легкое.

— Зачем? — настаивает он. Голос звучит чище, сильнее, и это становится бальзамом для моей израненной души. Дрожащими пальцами я достаю спрятанный в плаще хлеб. Отрываю кусок и подношу к его губам. Упрямец отворачивается — совсем как я в его лагере, когда была пленницей.

— Зев, — шиплю я, быстро оглядывая поляну. — У меня мало времени. Ешь.

— Не называй меня Зевом.

Я скалюсь.

— Ладно. Ешь, придурок.

Его глаза полны неприкрытого подозрения.

— Что ты задумала?

— Ради Приливов, ничего я не задумала. — Я силой разжимаю ему челюсть и запихиваю хлеб внутрь.

Я почти жду, что он его выплюнет, но он глотает. Когда с хлебом покончено, я направляю тонкую струю воды из фляги прямо ему в рот.

— Почему ты не дал мне умереть? — спрашиваю я, когда он заканчивает пить. — Когда я истекала кровью?

Зев отвечает не сразу. Его потрескавшиеся, окровавленные губы сжимаются в суровую линию. На челюсти играют желваки, будто само воспоминание приводит его в ярость. Скорее всего, так и есть — я обманом заставила его поделиться силой, ослабила его. Именно поэтому он распят в тундрейнском лагере.

Еще одно предательство в мой растущий список.

— Только я могу тебя убить, — наконец говорит он холодно. — Я скорее сам сдохну, чем позволю тебе покинуть этот мир по собственной воле.

Мои руки замирают, я медленно поднимаю на него взгляд.

— Почему ты мне помогаешь? — повторяет он. Сиплый хрип пробитого легкого исчез.

— Ты умрешь, если я этого не сделаю. У отца на тебя свои планы.

Я залечиваю сломанные пальцы и лодыжку — надеюсь, никто не заметит сросшиеся кости под сапогом.

Закончив лечить все, что возможно, я пытаюсь унять его боль.

— Хватит, — отрезает он, и его голос пронзает меня насквозь, как клинок.

— Тебе же больно.

— Я сказал — хватит. — Его взгляд тверд. — Боль напоминает мне, что я жив. И пока жив, я все еще могу тебя убить.

Я отворачиваюсь прежде, чем он увидит слезы, катящиеся по моим щекам.

Мне плевать. Плевать. Плевать.

Отец убьет его, и мне плевать.

Он нужен нам живым. Вот что я себе говорю.