Танцовщица для подземного бога
Шрифт:
Наг гибко повернулся в воде и приблизил лицо к лицу Анджали. Кобры оплели его плечи, руки до самых запястий, и девушка замерла, не зная, чего ожидать.
— Хочешь, устроим праздник любования лотосами? — спросил Танду. — Только ты и я, на берегу озера, где будет светить луна, и дуть ветер с гор…
Глядя в его глаза — змеиные, немигающие, с поперечными зрачками, Анджали заворожено кивнула. Луна… ветер… воздух и ароматы верхнего мира… Все это закружилось в ее сознании, заставляя сердце биться сильнее.
— Устроим праздник, — Танду говорил все тише, медленно приближаясь к девушке почти вплотную, не отводя от нее взгляда. — Пусть он будет проведен по всем правилам — любование лотосами, музыка, танцы… И поедание стеблей лотоса. Настоящее.
— Господин… — Анджали покраснела так мучительно, что слезы выступили на глаза. Она попыталась спрятать лицо в ладони, но Танду не позволил ей этого сделать, довольно грубо дернув за запястья.
— Разве апсара может испытывать стыд из-за своего служения? — сказал он резко. — Или ты не хочешь сделать это со мной?..
Глубоко вздохнув, Анджали посмотрела на него прямо и почти дерзко.
— Ну что вы, господин, — сказала она, улыбаясь уголками губ. — Я попробую ваш лотосовый стебель с почтением и удовольствием.
4
Полная луна — сама по себе удивительное зрелище, а луна над водой — удивительна и прекрасна вдвойне.
Анджали и Танду прилетели к маленькому озеру посреди леса в вимане, и слуги змея тут же поставили открытый шатер, расстелили ковры и развесили душистые гирлянды.
Один из нагов принес вину из красного дерева с серебряными струнами, другой поставил жаровню и принялся нарезать на тоненькие ломтики лотосовый корень, похожий в разрезе на цветок.
В озеро с одной стороны впадал маленький белогривый водопад, а там, где вода была спокойная и прозрачная, как лёд, можно было увидеть дно. Анджали поежилась, хотя ветер дул теплый. Что ж, рано или поздно это должно было случиться. А устроить водяные забавы ради заветной цели — не самое страшное испытание. Если только… она быстро оглянулась на Танду, который настраивал вину, щипая за струны и склонив к плечу голову. Если только наг будет в человеческом обличие. При одной мысли, что ей придется предаваться любовным утехам с многоруким чудовищем, Анджали бросало в жар и холод.
Наставница Сахаджанья прочитала бы нотацию о дхарме, если бы узнала, какие сомнения мучили ее ученицу. Но наставница была далеко, и ученице предстояло начать свое служение без чьей-либо поддержки, опираясь лишь на знания, полученные в школе апсар.
Луна поднялась из-за крон деревьев и повисла, отражаясь белым краем в озере.
Танду жестом предложил Анджали сесть на ковры, где, вообще-то, полагалось возлежать ему.
— Как же вы, господин… — начала девушка, но наг приложил палец к губам, приказывая ей молчать.
Ночь любования не терпит лишнего шума, и разговоров. Ночь предпочитает тайну. И музыку.
Едва девушка опустилась на мягкое ложе, засыпанное лепестками, и ей подали жареные ломтики корня лотоса на серебряном блюде, Танду заиграл. Серебристые звуки каскадом рассыпались над маленьким озером, зазвенели на полупрозрачных лепестках цветов, поднялись к белой луне…
Анджали не заметила, как слуги исчезли, оставив на берегу только лишь господина и его рабыню. Хотя… кто сейчас был господином, а кто рабом?
Очарованная музыкой, опьяненная свежим ветром, девушка сидела на мягком ковре, обхватив колени, и смотрела на бутоны лотосов, покачивающиеся на волнах. Цветы словно танцевали под удивительную музыку. А музыка и в самом деле была удивительной — никогда раньше Анджали не приходилось слышать такого чарующего исполнения. Словно играли несколько музыкантов…
Она перевела взгляд на нага — и едва не вскрикнула, зажав рот ладонью. Нагу не нужны были аккомпаниаторы. Двумя руками он играл на вине, скользя пальцами по струнам, а в двух других держал барабанчик-дамару, отстукивая ритм, и манджиру — серебряные тарелочки, позванивая ими, чтобы добавить мелодии хрустальной наполненности.
Страшное чудовище создавало прекрасную музыку…
И это само по себе было удивительным зрелищем — таким же, как луна над озером.
Музыка нага была другой, не такой, как музыка в городах богов. Та была легкой, как полет бабочки, она осыпала сердце невесомой пыльцой, а эта… эта была ветром с гор. Ветром, освежающим душу, пробегавшим по коже серебряными иголочками. Эта музыка потрясала, волновала и… возбуждала.
Дрожь охватила тело, и это была не дрожь страха или омерзения. Это была дрожь восторга.
Луна почти достигла апогея, когда наг закончил играть и поднялся над виной в полный рост. Он снова принял человеческий облик, и вышел на берег, повернувшись спиной к Анджали и лицом к луне. Он был обнажен, и луна щедро поливала его красивое, смуглое тело серебристым светом.
Слуги появились бесшумно — как тени, и повязали на бедра своему господину легкую ткань, собрав ее складками. На щиколотки нага надели браслеты с бубенцами, и один из слуг сел за вину, а второй взял барабан.
Теперь зазвучала другая музыка — не такая небесно-прохладная, как во время игры Танду. Теперь мелодия не освежала душу, а воспламеняла ее, заставляя и кровь бежать по жилам быстрее.
Под четкий ритм барабана Танду вскинул руки к луне, прося благословения, и начал танцевать.
С первых же движений Анджали прижала ладони к загоревшимся щекам. Это не было танцем, это было майей! И даже таланты дайвики Урваши померкли перед умением нага! Вроде бы те же движения, что в священном танце лотосов, но все было совсем иным… Каждый жест, каждый шаг, каждый поворот головы, сопровождаемый перезвоном бубенцов — все это околдовывало, звало, манило, соблазняло…
В чем тут секрет? В чем?!.
Но секреты казались уже неважными… Девушка опустилась на подушки, стиснув между коленями ладони, сжимая бедра и извиваясь в такт музыке. Тело стало горячим, тяжелым и… требовательным…
Анджали жадно подалась вперед, стараясь не пропустить ни единого движения нага, и вовсе не жажда знаний вела ее. Это была другая жажда — телесная, сердечная. Она забыла и о своей цели, и о Шакре, мечтая только об одном — чтобы поскорее окунуться в прохладную воду, чтобы избавиться от наваждения, чтобы остудить пылающее лоно, которое требовало — да что там! умоляло! — о любовном слиянии с мужчиной!