Чтение онлайн

— Это Лейла, Кира. Она змея. Она улыбалась на вечере, потому что боялась Рустама. Он обещал мне — лично мне, глядя в глаза, — что его семья не станет проблемой. Что он обеспечит твою безопасность и заткнет рот жене и сыновьям.

— И?

— И он сдержал слово, — Дамир сжал мою коленку, но уже не лаская, а словно ища во мне опору. — Проблема в том, что Лейла не смогла смириться. Для нее ты — грязное пятно, ходячее доказательство того, что ее муж любил другую женщину. В открытую она пойти против Рустама не могла, кишка тонка. Поэтому она решила сыграть в свою игру.

По моей спине пробежал холодок.

— Какую игру?

— Она вышла на Карима. Решила, что враг моего врага — мой друг.

Я открыла рот, пытаясь осознать масштаб змеиного клубка, в который угодила.

— Лейла связалась с Каримом через подставных лиц, — продолжил муж. — Предложила ему слить информацию о тебе. Но не просто сплетни про стриптиз, это мы уже прошли. Она хотела сфабриковать доказательства, что ты мошенница. Что ты якобы работала в эскорте, подкладывала…котики клиентам в клубе и шантажировала их. Она была готова проплатить фальшивые свидетельства, чтобы Рустам сам от тебя отвернулся, чтобы ты стала для него токсичным активом.

Меня замутило. Одно дело — сплетни про танцы, другое — уголовка и грязь такого уровня, от которой не отмоешься никогда.

— И как… как Амиров узнал?

— Я же говорил, у него лучшая служба безопасности, — Дамир усмехнулся, но улыбка была хищной. — Рустам не дурак. Он знал, на ком женат, и поставил ее телефоны и счета на жесткий контроль сразу после того приема. Когда ее люди попытались перевести аванс пиар-агентству Карима, безопасники Рустама это перехватили.

Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как бьется сердце.

— Охренеть…

— Рустам приехал ко мне в тот же вечер. Он показал мне распечатки. И сказал, что свое слово держит. Он обещал, что защитит тебя. И если угроза исходит от его собственной жены — он вырежет эту угрозу с корнем.

— Поэтому развод?

— Да. Жесткий, с брачным контрактом, по которому она получит минимум. Он вышвырнул ее из дома на следующий же день. Для него предательство крови — это точка невозврата. В этом, — Дамир с теплотой посмотрел на меня, — вы с ним чертовски похожи, Ветрова.

Я сидела, переваривая информацию. Мой биологический отец, человек, которого я заочно ненавидела всю жизнь, разрушил свой двадцатилетний брак за один день. Просто потому, что его жена попыталась уничтожить меня. Девочку, которую он толком и не знал.

Я снова перевела взгляд на столик у окна.

Амиров смотрел на маму. Без спеси, без той тяжелой монументальности, с которой он общался со мной и Дамиром. Он смотрел на нее так, словно она была единственным человеком в этом мире, перед которым ему не нужно носить броню. А Галина Петровна… она сидела с прямой спиной, но ее глаза светились.

Они не склеивали разбитую чашку. Они просто поняли, что спустя двадцать лет у них появился шанс выпить из новой.

— Знаешь, Тагиров, — я сделала большой глоток воды, пытаясь унять дрожь. — Моя жизнь до встречи с тобой была бедной, нервной, но понятной. А теперь это какой-то турецкий сериал, написанный не очень хорошим сценаристом.

Дамир наклонился вперед, и его рука снова скользнула по моему бедру. На этот раз выше. Гораздо выше. Его глаза мерцали в полумраке ресторана темным, обещающим огнем.

— Я обещал тебе, что со мной не будет скучно, заноза.

— И ты сдержал слово, — фыркнула, но губы сами растянулись в улыбке.

Я перевела взгляд на своего невыносимого, деспотичного, ревнивого, но абсолютно моего мужа. Почувствовала, как страх и тревога окончательно отпускают меня, оставляя только теплое, щемящее чувство внутри.

— Дамир?

— Мм?

— Если ты сейчас не уберешь руку с моей ноги, мы не дождемся десерта. Потому что я затащу тебя в туалет этого пафосного ресторана. И тогда скандала нам точно не избежать.

В глазах Дамира вспыхнул пожар. Он медленно отодвинул свой бокал, бросил на стол пару крупных купюр, даже не глядя на счет, и встал, подавая мне руку.

— К черту десерт, — хрипло сказал он, поднимая меня со стула. — Хочу в туалет.

— Это не фуксия, Дамир. Это «безумная малина»! И она идеально подходит для акцентной стены в гостиной.

Я стоял посреди нашего строящегося загородного дома, засунув руки в карманы брюк, и мрачно глядел на кусок гипсокартона. Он был выкрашен в цвет, от которого у здорового человека начиналась эпилепсия, а у меня, привыкшего к строгим монохромным тонам, тихо кровоточили глаза.

В голове билась только одна мысль: за что?

В чем именно я так сильно провинился в прошлой жизни? Может, я был диктатором, который на законодательном уровне запрещал людям радоваться? Или я был тем самым садистом, который придумал налоги? Потому что другого рационального объяснения, почему мне в жены досталась эта женщина, у меня нет.

Она — мое наказание. Мой личный, персональный, очень громкий, непредсказуемый и невероятно ярко одетый ад.

— Кира, — произнес я, мысленно досчитав до трех. Этот дзен вырабатывается только после года жизни на одной территории с психопаткой. — Если мы покрасим стену в «безумную малину», мои партнеры, приходящие на ужин, решат, что мы открыли здесь филиал цирка. Или бордель для дальтоников. Третьего не дано.

— Твои партнеры — скучные сухари! — парировала она, возмущенно взмахнув кисточкой. Капля этой неоновой дряни едва не заляпала мой пиджак, но я даже не дрогнул. — Им полезно будет увидеть немного цвета. Это добавит жизни в твой бетонный бункер!

— Это не бункер, Ветрова. Это хай-тек. Минимализм.

— Это склеп, Дамир! — она уперла руки в бока, всем своим видом выражая готовность идти на баррикады. — И я сделаю из него дом, даже если мне придется перекрасить тебя самого, пока ты спишь!

Она фыркнула, развернулась на каблуках — да, она ходила по стройке, среди бетонной пыли и арматуры, на гребаных шпильках, потому что «я должна чувствовать высоту, не мешай мне творить!» — и пошла терроризировать прораба насчет формы панорамных окон.

Я смотрел ей вслед. На ее обтягивающие джинсы, на эту невозможную, гипнотическую походку от бедра, на волосы, которые сияли светлым золотом в лучах солнца, пробивающегося сквозь строительные леса. Смотрел и понимал, что абсолютно, безнадежно пропал.