Взглянув на модное пальто,Скажи лукаво и сердито,Что в мире ново только то,Что было хорошо забыто.И что смеются без концаНад нашей маленькой печальюИ наши старые сердца,И наши рукава и тальи.Но всё же, подойдя к окну,Ты галстук завяжи прилежноИ выходи гулять, лунуЛюбя растерянно и нежно.И, будто май тобой открыт,Бреди сквозь легкий холод мая,На невский голубой гранитУлыбки Фауста роняя.1929, Петербург
«Мудрая топится печь…»
Мудрая топится печь,Время проходит. УжельМожет взманить и увлечьЛишь достижимая цель?Шорох в углу. Как и нам,Крысам известна чредаЖизнь опаляющих драмСлавы, любви и труда.Сумерки в старом саду,Но не скрипит турникет.Здесь не гуляют в бреду,Здесь не играют в крокет.Здесь с неученым котомТы постучишь у дверей,И, дорогая, потомСтанешь женою моей.Благословим в тишинеСтрашных дорог произвол,Ибо пришла ты ко мне,Ибо к тебе я пришел.Старчески ясно любя,Стану я петь и молчать,Буду Татьяной тебяИли Людмилою звать.Черная каша и щи,Комната, книга, жена.Больше судьбы не ищи,Эта судьба найдена.1929, Петербург
ЗЕЛЕНЫЙ ОГОНЕК
Екатер. Ник. Рагозиной
Иногда, томим земной поклажей,Я бреду, совсем не чуя ног –Вдруг на высоте шестых этажейЗаблестит зеленый огонек.Сквозь ночные, гадкие туманыДетским светом поманят меня.Я ли откажусь от кроткой взманыМилого, зеленого огня?И тогда, как Божие творенье,В вещий миг зачавшись и поспев,Возникает в тучном поле зреньяНекий романтический посев:Ясно вижу я, в восторге хмуромУличных не видя благ и зол,Лампой под зеленым абажуромБлаголепно освещенный стол.Там, в своей пленительной квартире,Что до слез напоминает рай,Та, моя, единственная в мире,Царь-Девица разливает чай.Сестры вкруг стола сидят и братья,И кипит праотчий самовар,И покрой ее земного платья,Как весна, неизмеримо стар.И ее земные разговоры,Как цветы, бесцельны и просты,И ее не посещают воры,И ее не гневают скоты.И в ночи, зеленым детским светомРобкого в окошке огонька,Кажет путь она своим поэтамИ манит, манит издалека…И когда, отбыв земное лихо,Тело свой преодолеет срок,Полетит душа легко и тихоНа зеленый милый огонек.1929, Харьков
ПОЭТ И МУЗА
Дрова сгорели. Денег нет.И Музе говорит Поэт:«Я мерзну, дорогая Муза.Ужели Ты велела так –Чтоб безлюбовно и кургузоСкроили мне земной пиджак?Земные зимние костюмыДля пения мне столь нужны –А ты мне протянула юморС жеманной примесью луны.Вот – слезы по лицу размазав –Я Достоевского прочел…Я – не Алеша Карамазов,Я нежен, мрачен, слаб и зол.Я флирт и лира, в лик из клира,Ты век и ветр, ты мир и миф.Мне холодно, моя квартираМеня страшит, во мгле застыв.И право же – какого черта?Меня давно томит морозИ дым последнейшего сортаСих заунывных папирос.Я целый месяц – слышишь, Муза –Не привожу девиц к себе…О, страшный вес земного грузаНа поэтическом горбе!»А Муза, ластясь и виясь,Тихонько шепчет: «Нежный князь!Премудрый отрок, смутный инок,Не плачь из-за пустых лучинок.Дитя мое, агу, агу,Я милая, я все могу,Все будет, все: дрова и слава…Живи, как облака и травы,Точись, как нож, и зрей, как рожь…Вот ты померкнешь и помрешь.И, одарен посмертной славойПри сладком пении скопцов,Мой хмурый мальчик, мой кудрявый,Придешь на мой любовный зов…»Скребутся крысы. Гаснет свет.Заплаканный молчит Поэт.1929, Петербург
«Я верю – почему-то кто-то…»
Е.Н.Р.
Я верю – почему-то кто-тоЗамкнул, как бешенство в вине,В гробах — желание полетаИ стуки заключил в стене,Что, видимостями окутан,Мир невидимкою летел,Когда нам раб Господень НьютонСказал о тяготенье тел.Так, в наши дни, когда любовьюНикто не совершает чуд,Когда проказою здоровьяБольные сборища орутИ в страшных спазмах словоблудьяПевцы забытых аонид –Я собственной поверил грудьюВ прекрасный вес надгробных плит.Вот – выйдут завтра комсомольцы,Заверещит автомобиль,И грохнут толпы, ахнет пыль,И дурочки наденут кольца,И пудр и мыл повеет гниль,И пыл строительства газетыРаспродадут по пятаку,И пролетарские поэтыСпою свое «ку-ка-ре-ку», –А я, к стене приникнув ухом,Услышу мертвый стук часов,Который слышится старухамВо тьме ночной, как Божий зов.И звук без эха, сир и вдов,Войдет и в шуме обнищает…И будет сказано без слов:«То с асфоделевых луговВаш город ветер посещает».Август 1929, Харьков
ЭЛЕГИЯ О ПИСЬМАХ
А.В.Науману
Перебирал я на днях письма. Писем – тьма!Милые разные почерки, подписи… Эх-ма!(«Эх-ма» – междометье русское, выражает всегда тоску.Выражение это свойственно нашему мужику.)Вот подпись «Ляля» и с маленькой буквы написанное «Вы»,Вот от кузины открытка, на ней изображены львы.Содержание открытки гадкое: «Денег больше не пришлю».Вот цикл писем, в которых пишут «люблю».Вот письма вдовствующей дамы, в которую я был влюблен;Их очень много. Перечитываю: какой инфантильный тон!Вот письма поэтов умные, с эрудицией, но почерк – дрянь.Вот еще письмо, нехорошее, почти непристойная брань.Их много. Краски различные листков, конвертов, чернил –Как много милых бывалостей я на черный день сохранил.Вот теперь посижу, подумаю, погляжу в угловую темнотуИ чье-нибудь письмецо пригожее, усмехаясь, перечту.И грусть моя обыкновенная, людская о прошлом грусть,Повапленная радужно, знаемая наизусть,Скользнет по лицу капелькой, попробую – солоно на вкус.Отложу я письма и отправлюсь на досветки здешних муз.И Муза моя родимая споет мне, тиха, мила,О том, как она из лесочка коров домой гнала,И расспросит меня участливо, хорошо ли в себе таюЯ вечность свою случайную, нелегкую вечность свою.26 октября 1929, Петербург
ЛАДОНЬ НА ГЛАЗАХ
Нам и пуль роковые свинцы,Нам и в светлых снегах бубенцы,Нам и нежность, и книги, и водка.Но смешна и обидна давноПотаскухи кривая походкаИ невкусно простое вино.Я впадаю в тебя, гадкий день,Я впадаю в твою дребедень,Как впадает в маразм старикашка.И, вкушая свой утренний чайИз цветистой фаянсовой чашки,Сам себе говорю — «не скучай».Скоро вечер придет посидетьВ мою темную, хладную клетьПод имперскую, старую крышу…И, сжимая перстами перо,Я азийскую флейту услышуИли модный тромбон «Фигаро».А кругом и обида, и стыд,Злится прачка и примус шумит,И штаны замаравшего сынаУчит отчего гнева лоза.Но подружка моя МнемозинаМне ладонью закроет глаза.Можно выстроить карточный дом,Можно черствым и злостным стихомСовременников переупрямить;Можно просто ценить вечераИ свою олимпийскую память,Предводящую бегом пера…Но к чему многомерность планет,И театр, и завод, и совет,И отхожее место, и койка —Если крепче аттических броньЭта женская — верно и стойко —На глазах моих медлит ладонь?ноябрь 1929, Петербург
МОИМ ГОСТЯМ
Да, да, это я, тот самый, который…Приходы знакомых, труды и снега;Вот утро: опущены скромные шторы.Вот полдень: над чаем, согбен, я сижу…Но ночью, забыв свое имя и адрес,Я, детством объятый, сижу и строчу;Я вижу лица Боттичеллиев абрис,Я слушаю звук серафических слов…И через неделю, в свободное время,Различные люди приходят ко мне.Я громко читаю стихи перед всеми,А Муза за печкой – подобна сверчку.Послушав стихи, одеваются люди,Свои досвиданиямне говорят,А я – католичеству старых прелюдийНад милыми клавишами предаюсьИ двигаю четки хвалительных нот,А Муза за печкой поет и поет…Но где-то взвиваются в воздух подтяжкиРазумных отцов над безумством детей;Роман неудачника и замарашкиПриходит к концу в вожделенных кустах;Летят телеграммы, тучнеют колосья,С пурпурной тряпицей танцует дурак;И медленно зреет не Божья, не песья,А наша людская тоска и любовь.Давно ли, недавно ли в Греции белойПифийская молвь населяла умы?Давно ль корибант пред своею Кибелой,Во жречество жертв погружен, ликовал?О, ты, одинаковость слова и позы,Всё те же в мечтах Золотые Века,Всё те же, даримые женщинам, розы,Всё те же солдаты, ведомые в бой…И вы, о, мои утонченные гости!Ушед, не стесняйтесь меня обругать:Как быть вам с избытком младенческой злости,Такой же невинной, как глупость и грусть?Так было, так будет, и так веселее.А мне уж оставьте, на бедность мою,Девичий цветочек, речную лилею,Сквозь нынешний день прорастающую.Я многое видел и вижу всё множе,Но лучшая радость – играя с детьми,Презреть перезрелые отчие рожи,Блеснуть на арене классических детств.Ах, память о детстве, о желтом крокете,О, Киев, о, Рим, о улыбки кузин…Я знаю, сограждане, что вот за этиПустые игрушки и смерть я приму.И знаю, что жизнь я свою, человечью,Ликуя в игре, пробегу со всех ног –Но Муза должна копошиться за печью,Но должен записывать горькую речь я,И лавровый должен мне сниться венок.ноябрь 1929, Петербург
СОНЕТ
А.П.Ш.
Квартира снов, где сумерки так тонки,Где царствуют в душистой тишинеШкафы, портреты, шляпные картонки…О, вещи, надоевшие зане.Да, жизнь звучала бурно, горько, звонко,Но смерть близка и ныне нужно мнеВскормить собаку, воспитать ребенкаИль быть убитым на чужой войне.Дабы простой, печальной силой плотиЯ послужил чужому бытию,Дабы земля, в загадочном полетеВесну и волю малую мою,Кружась в мирах безумно и устало,В короткий миг любовно исчерпала.1929, Петербург
«Убийства, обыски, кочевья…»
Возник поэт. Идет он и поет.
Е. Баратынский
Убийства, обыски, кочевья,Какой-то труп, какой-то ров,Заиндевевшие деревьяКаких-то городских садов,Дымок последней папиросы…Воспоминания измен…Светланы пепельные косы,Цыганские глаза Кармен…Неистовая свистопляскаХолодных инфернальных лет,Невнятная девичья ласка…Всё кончено. Возник поэт.Вот я бреду прохожих мимо,А сзади молвлено: чудак…И это так непоправимо,Нелепо так, внезапно так.Постыдное второрожденье:Был человек – а стал поэт.Отныне незаконной теньюСпешу я сам себе вослед.Но бьется сердце, пухнут ноги…Стремясь к далекому огню,Я как-нибудь споткнусь в дорогеИ – сам себя не догоню.1929, Петербург
«Нет, мне ничто не надоело!..»
Нет, мне ничто не надоело!Я жить люблю. Но спать — вдвойне.Вчера девическое телоНосил я на руках во сне.И руки помнят вес девичий,Как будто все еще несут…И скучен мне дневной обычай —Шум человеков, звон посуд.Все те же кепи, те же брюки,Беседа, труд, еда, питье…Но сладко вспоминают рукиВесомость нежную ее.И слыша трезвый стук копытныйИ несомненную молву,Я тяжесть девушки небытнойПриподнимаю наяву.А на пустые руки тупоГлядит партийный мой сосед.Безгрешно начиная с супаДемократический обед.1929, Петербург