Антрацит оживляет любовь, и мечту окрыляет хлеб.Теплый кинематограф для юношеских потреб.Розе, песке, булату, смородине, янтарюЭкран белесоватый от всей души подарю.Советник дев ненасытных, я не был к тебе влекомСмертию смерть поправшим триумфальным большевиком.Страсти румяных текстильщиц, эврика дуракаПлюс выезд пожарной команды да рупор издалека.Разлуки, тореадоры, мавзолей и литейный цех…Привыкнув, мы стали вскоре к соседкам нежны при всех.Когда у печки грелись левкоиИ курили трубки морские волки –Я ведал странное такоеДвиженье женственной иголки:Она из низкосортной тканиЗдесь шила мрачные штаны.В щербатом маленьком стаканеСияла веточка весны.Тем временем вернулись дети,Рассказывая про кино –Какое чудное оно.Блажен, кому на этом светеНе умиралось так смешно!1931, Харьков
НА ОТЛЕТ ЛЕБЕДЕЙ
Некогда мощны, ясны и богаты,Нынешних бойких быстрот далеки,Негоцианты и аристократыСтроили прочные особняки.Эллинство хаты! Содомство столицы!Бред маскарадных негаданных встреч!Эмансипированной теремницыСмутно-картавая галльская речь!Лист в Петербурге и Глинка в Мадриде,Пушкин. Постройка железных дорог;Но еще беса гоняют – изыди;Но департамент геральдики строг.После – стада волосатых студентовИ потрясателей разных стропил,Народовольческих дивертисментовИ капитана Лебядкина пыл…Век был – экстерн, проходимец, калека;Но проступило на лоне вековТонкое детство двадцатого века:Скрябин, Эйнштейн, Пикассо, Гумилев.Стоило ль, чахлую вечность усвоив,Петь Диониса у свинских корыт?А уж курсисточки ждали героевИ «Варшавянку» пищали навзрыд.Нынче другое: жара, пятилеткаДа городской южно-русский пейзаж:Туберкулезной акации ветка,Солнце над сквером… Но скука всё та ж.Древняя скука уводит к могилам,Кутает сердце овчиной своей.Время проститься со звездным кормиломПод аполлоновых лёт лебедей.Кажется сном аполлонова стая,Лебедям гостеприимен зенит.Лебедь последний в зените истаял,Дева прохожая в небо глядит.Девушка, ах! Вы глядите на тучку.Внемлите птичке… Я вами пленен.Провинциалочка! Милую ручкуДайте поэту кошмарных времен.С вами всё стало б гораздо прелестней.Я раздобрел бы… И в старости, вдруг,Я разразился бы песнею песнейО Суламифи российских калуг.Июль 1931, Харьков
«В переулок, где старцы и плуты…»
В переулок, где старцы и плуты,Где и судьбы уже не звучат,Где настурции, сны и уютыНедоносков, братишек, девчат,Навсегда ничего не изволя —Ни настурций, ни снов, ни худоб, —Я хожу к тебе, милая Оля,В черном теле, во вретище злоб.Этот чахлый и вежливый атом —Кифаред, о котором молва, —Погляди пред суровым закатом,Как трясется его голова.Он забыл олимпийские ночи,Подвязал себе тряпкой скулу,Он не наш, он лишенец, он прочий,Он в калошах на чистом полу.Он желающий личных пособий,Посетитель врачей и страхкасс…Отчего ж ты в секущем ознобеНе отводишь от мерзкого глаз?Скоро ночь. Как гласит анероид —Завтра дождик. Могила. Конец.Оля будет на службе. ПостроитМощный блюминг напористый спец.Я касался прекрасного тела,Я сивуху глушил — между темМарсиасова флейта кипелаНад весной, над сушайшей из схем,Над верховной коллизией болей,Над моим угловым фонарем,Надо всем, где мы с милою ОлейПетушимся, рыдаем и врем.1932, Харьков
«Быть может, это так и надо…»
Быть может, это так и надоИзменится мой бренный видИ комсомольская менадаМеня в объятья заключит.И скажут про меня соседи:«Он работящ, он парень свой!»И в визге баб и в гуле медиЯ весь исчезну с головой.Поверю, жалостно тупеяОт чванных окончаний изм,В убогую теодицею:Безбожье, ленинизм, марксизм…А может статься и другое:Привязанность ко мне храня,Сосед гражданственной рукоюДонос напишет на меня.И, преодолевая робость,Чуть ночь сомкнет свои края,Ко мне придут содеять обыскТри торопливых холуя…От неприглядного разгромаПосуды, книг, икон, белья,Пойду я улицей знакомойК порогу нового жильяВ сопровождении солдата,Зевающего во весь рот…И всё любимое когда-тоСквозь память выступит, как пот.Я вспомню маму, облик сада,Где в древнем детстве я играл,И молвлю, проходя в подвал:«Быть может, это так и надо».1932, Харьков
ОСЕНЬ
Так не со зла девичий год расхитишь,Поговоришь и замолчишь.Мы вскрыли ночь: на дне трепещет КитежИ в центре городе всё те же, всё мои ж.Кого куда: ту королевну в пряхи,А шулера за плутни на правеж.Ты, рыжая, меня узнаешь по рубахеИ вскорости доподлинно помрешь.Совсем, как в песенке, ясны звездочкиИ золотоносен листопад.У милой плечи озябли,Так как холоден пышный сад.Дома женственно тонкие саблиНа ковре в кабинете висят…Я помню, как во сне: пришли, стучали – кто там?Какой ужасный сон – сумятица, бедлам.Ну, амба, кончено, пора бы к анекдотам,Да слезы не велят с шартрезом пополам.Я плакал, я пылал в тени твоей портьеры,От жгучей осени захватывало дух…Так вот он тот диван – и святки и химеры,Здесь мытарь и дантист, здесь можно сразу двух.Но осень – ты со мной. Всем холодком на щеки.Аттическим вином, румянцем тяжких стен.Я долго был с тобой невинный и жестокий,Теперь со стеклышком у сердца я забвен.Пока я наблюдал плебейские неврозыНезаменимых дам из темно-серых рас –Дитя не сберегло своей наперсной розы,Мое дитя в плену у неживых украс.Сентябтрь 1932, Харьков
ЭЛЕГИЯ
Е.Щ.
Гаснет день, и обслуживает резвоскачущий фордДомино Корбюзье скудоумные ловкие клети.Как с парнасских высот опознать очертания эти?Богадельня, копилка, омлет, пантеон или торт?Для патлатых марух, для житухи чужих барахолокСуй златой перстенек, истощи подъяремный Китай.Здесь присох чародей, вскормленный сосцами кита,Наши лисы и псы не вернутся под розовый пологГаснет день, и трезвеют насельники хаз и малин,И ярится в москвах ведовство неземных заседаний.Асмодеевых глупостей слыша смешки за садами,Я к блондинке Анюте тифозной любовью палим.Для тебя ль бывый день, как сухая гвоздика, был едок?Вспомни: в чистых фужерах французский денек угасал,И забылись песцы, и синели усы у гусар,Извивались носы в мельхиоровых крышках на едах.Гаснет день. Добрых снов. Почему бы не так? Стынет чай,Замерзает рожок на Мюнхгаузена девственной почте.Всем единым, сынишки, отныне – чего ни захочете –Добродушно вещают папаши: пущай, пущай.Для меня… Только ты для меня ясноока, Пленира.Лалы, фарфоры, стекла, соболя, сафьян, галюша.Всё, на чем столь скандально твоя прогорела душа,Всё, что ругань захожих барышников столь очернила.14 сентября 1933, Москва
«Мощной зимы несравненные вихри…»
Е.Щ.
Мощной зимы несравненные вихри,Тромбы снегов над жилою калошейБыли, но скрылись, гремели, но стихли.Робкие земли оделись поплоше.Вот председатель придет и уладит.Скуки и совести облик баранийЯвится миру анютиных свадеб,Майских экскурсий и общих собраний.Подождем. Минет несколько зим,И парнасский пополнится кворумНеуживчивым другом твоим —Интриганом, лентяем и вором.Минет всё, и научишься тыВ сиволапых и чванных обидахУзнавать перегар красоты,Неусвоенной радости выдох.Ты найдешь занимательный РимВ молодых, пожилых или старыхВ час разъезда хмельных аль [е…]Председателей и балерин.В каждой выдумке быть нам двоим,И, загробному верен укладу,О дитя, под окошком твоимЯ тебе пропою серенаду.18 сентября 1933
ТАНЕЦ У СОСЕДЕЙ
Шепчут печи, грея клети.Прибаутки не для всех.Снег идет. И пишут детиСочиненье «Первый снег»,Так, бредя тропой куриной,Мы пленяемся поройНедомерком Форнариной,Вертихвосткой, шушерой.Так во сне, или в концерте,Оглядишься – а онаСтынет в позе ранней смерти,Женской тайности полна.И тогда, роняя разум,Шаромыжничать устав,Грусть о лике сероглазомВводишь в воровской устав.Ну, а ночь – туда-сюда,Розам – амба, стукнет сорок,Крякнут зрелые года,……………………………..И, шутя, поставишь грань им,Вот погиблая верста…Меркнет лампа – и лобзаньемОбновляются уста.Декабрь, 1933
«Отъезд вино… знакомцы и знакомицы…»
Отъезд вино… знакомцы и знакомицы,Иной на страсть, иной на водку падок…И бурный пурпур вновь во взоры ломитсяБлестящими параболами радуг.Здесь из перста высасывали деньги,Здесь вместе жили, вместе чушь поролиПоэты, выпивохи, неврастеники,Не Казановы и не Ривароли…Пора, пора! Инерции уменьшены,И <…>, и родственники живы.А жить бы мне житухою шуругою,И быт пригож, речист, уютно грязен…Я плавал бы на лодочке с подругою –Заносчивый, провинциальный Разин.И если небо в звездочку оклеено,И воет вечность, зрелая гитара.За совершенство древнее Лигеино, —Ах! Пожалейте бедного Эдгара!И если шесть печатей мне дозволено –Я пред тобой, как пред седьмой печатью.Свой смертный саван видишь, Ленский? ОлиноСредин куртин белеющее платье?Не брезгуй же, Киприда, нашей свалкою,Таскайся по засаленным полатям!Мы за тебя, за глупую, за жалкую,За низкую высокой жизнью платим…1933-1934, Харьков
«Разверзаются недра, хозяйки взлетают в воздух…»
Разверзаются недра, хозяйки взлетают в воздух.Обалделый рассудок кричит: я пропал, я украден.Забубенное брюхо нуждается в плановых звездах,И влюбленное сердце желает отборных говядин.Поглядите на нас: как чистейшая медь золотея,Блещет луч – на златом терему, на разбитом корыте.На коробке конфет – я Снегурочка, я Галатея,Пред коробкой конфет он – задумавшийся потребитель.Не подводят итоги зиме в разбитных разговорах –Эх, не пить бы перцовки и дамочек в гости не звать бы.И сквозь снег проступает чудовищной лирики ворох,И снегурочки тают, и <всё> заживает до свадьбы.1934
«Я богат кои веки…»
Я богат кои веки,Я жую шоколад.А вокруг человекиГоворят, говорят…Экий город воздвигли,И последняя фряЗдесь творит фигли-мигГоворя, говоря…Мне бы в домике экомКофеек заварить,Тоже стать человеком:Говорить, говорить…И ни хладной кифары,Ни божественных рун!Разводил тары-бары,Говорун, говорун….Мы совсем заморились,От забот и наук.Расцвети, амариллис,Алевтина, ау…1934, Москва