Чтение онлайн

Марат сдох, а Яров крушил свой дом в диком бешенстве, которое ударило в голову. Не мог спать, есть, пить. Его трясло так, что даже Ангелина испугалась, не умрет ли он. Нет. Не умер.

Поехал на похороны и увидел там ее.

Тоненькая, хрупкая и изящная, с бледным лицом и черным платком, укрывающим ярко-рыжие, золотистые локоны, она стояла отрешенная у края и не сводила глаз с гроба. Не плакала, не кричала, но Алексей знал это состояние. И ненависть к этой женщине, чей хрустальный голосок когда-то они с Амелией называли, смеясь, голосом Джельсомино, ударила в голову.

Марат сдох. Но не сдохло его дело. Не сдохла его семья. Не сдохла эта дрянь — красивая, молодая, оставшаяся с деньгами, связями, властью, которую он ей оставил. Шлюха, возведенная в ранг жены. Теперь — вдова. Наследница.

Алексей смотрел на нее через темные стекла очков и чувствовал, как старая ненависть, чуть притушенная шоком от аварии, разгорается заново. Только теперь она была направлена не на одного человека. На всю его тень. На все, что осталось после него. На ту, чей смех он слышал, когда ему ломали ноги.

Его семью убивали, а Лодыгин, смеясь говорил с ней по телефону, помогая выбрать платье к свадьбе. Смотрел, как Амелию насилуют, а сам говорил своей бляди, что хотел бы платье с открытыми плечами.

Плечами, которые теперь вздрагивали в беззвучном плаче.

Совершенное тело, так долго ублажавшее убийцу.

Против воли Яров почувствовал, как снова накатывает возбуждение. 4 года воздержания давали о себе знать. Сначала — длительное восстановление, после…. он видел, как реагируют на него женщины. Даже шлюхи вздрагивали и отводили глаза. И ничего не получалось.

Пока там, в камере, наблюдая как спящую пленницу переодевает Ангелина, попутно забирая и телефон и украшения, впервые за четыре года его тело отозвалось. Острым, болезненным толчком в паху. Желание было таким внезапным и сильным, что он едва сдержался. Не хотел марать руки о шлюху Марата, думал отдать ее другим, как отдали Амелию. И не смог, впервые за 4 года ощутив мощную разрядку.

Не думал о ней — она всего лишь тело. Тело, которое теперь принадлежит только ему.

Отставил чашку с кофе и снова спустился вниз.

Она не спала. Лежала лицом в подушку, только вздрогнув от лязга ключей. Попыталась сжаться в комочек, но он, придавив тонкую шею к матрасу, снова овладел ею без единого слова. Глубоко, сильно. Заглушив свой стон рычанием. Она уже не сопротивлялась. Тело сдалось раньше разума — внутри еще оставалась влага от первого раза, смешанная с его семенем, и это сделало все проще, скользче, быстрее. Он чувствовал это. Чувствовал, как ее мышцы невольно сжимаются вокруг него — не от желания, а от привыкания, от вынужденной покорности. Он не торопился кончать. Держал ритм, наблюдая за ее лицом в полумраке: зажмуренные глаза, мокрые ресницы, приоткрытый рот, из которого вырывались короткие, прерывистые вздохи. Не стоны — просто воздух, который выходил из легких против воли.

Когда он кончил — второй раз за эту ночь, — то не отстранился сразу. Остался внутри, тяжело дыша, прижимая ее к себе всем весом. Его ладонь все еще лежала на ее шее — теперь мягче, даже ласково, пальцы скользнули по ключице, по той самой открытой линии, о которой Марат когда-то говорил в трубку: «Хочу, чтобы плечи были открыты…» Он наклонился ближе. Его дыхание обожгло ее ухо.

— Моя… — он сам не понял, что сказал.

Быстро встал, вышел, приказав Ангелине позаботиться о пленнице. Видел по камере, как Ангелина заставила ту идти в душ в другом конце подвала — заброшенное помещение со старым водостоком и потрескавшимся кафелем. Она шла, а ноги подгибались сами собой, и, если бы не сильная рука Ангелины — упала бы на пол.

Несколько дней было не до нее — нужно было уладить дела в Москве, подготовить все для того, чтобы вдовушка вступила в права наследования.

Но даже в столице нет-нет, но его мысли возвращались к пленнице в подвале. И тогда накатывало желание: ненормальное, извращенное, острое, сводящее с ума. Он включал камеры, наблюдая за ней — механической куклой с мертвым бледным лицом. Она не хотела есть, но Ангелина умела быть убедительной. Два дня она только лежала на кровати, прижимая руки к животу — он отметил для себя, что нужно быть осторожнее. Нет, не из жалости — из рационализма. Если она сломается слишком быстро, умрет или сойдет с ума раньше времени — вся игра потеряет смысл. Он хотел, чтобы она жила. Долго. Чувствовала каждую секунду боли и ужаса, как когда-то чувствовала его Амелия.

И его Иришка.

По возвращении пришел к ней, но не тронул. При виде его она тут же забилась в угол кровати, поджимая под себя ноги.

Он усмехнулся, видя в глазах животный ужас.

— Завтра нас ждут дела, Дана, — сел напротив нее на стул. — Будешь смирной девочкой — ничего плохого не случится.

Она молчала, слушая его.

— Завтра Геля принесет тебе одежду, обувь, косметику. Будь паинькой — приведи себя в порядок, и поедем посмотрим, что оставил тебе ненаглядный супруг, кроме своих шлюх.

На долю секунды ее глаза вспыхнули. Не страхом. Не покорностью. Что-то другое — яркое, острое, как вспышка молнии в грозовом небе. Гнев? Ненависть? Или просто воспоминание о том, кем она была раньше? Это длилось мгновение — и тут же погасло, утонуло в привычной пустоте. Но он успел увидеть. Успел почувствовать. Как зверь учуял ее непокорность.

В его паху опять заныло — эта женщина действовала как наркотик. Он начинал даже понимать Марата.

Алексей медленно выдохнул через нос, подавляя желание встать и подойти ближе. Не сейчас. Не так. Он хотел, чтобы она сама сломалась — медленно, красиво, осознанно. Чтобы завтра, когда она наденет платье, которое он выберет, и накрасит губы помадой, которую когда-то выбирала для Марата, чтобы она поняла: это уже не ее жизнь. Это его.

Он встал и пошел к двери, но остановился на пороге. Обернулся.

— И еще, Дана… — голос стал тише. — Если завтра ты решишь поиграть в героиню… я найду способ напомнить тебе, кто здесь решает. И поверь, это будет не так быстро и не так… приятно, как было до этого.

Утром она была готова: изящное платье цвета морской волны — никакого траура, ярко, но не пошло подведенные глаза серны, яркая помада — они ничем не напоминала тоскующую женщину — как он того и хотел.

Не смотрела на него ни в доме, ни когда сели в машину. Его это радовало и смешило. Она думала, что хорошо притворяется, но он читал ее как открытую книгу и только гадал, когда же она поймет, что он держит ее жизнь в своих руках полностью. Почти слышал как гулко стучит ее сердце в предвкушении побега на свободу. Почти не сомневался, что она начнет действовать, как только они выйдут из автомобиля.

Алексей сидел расслабленно, откинувшись на сиденье, одна рука лежала на подлокотнике, другая — небрежно — на спинке сиденья за ее спиной. Он наклонился ближе — медленно, чтобы она почувствовала его приближение заранее. Пальцы скользнули по ее волосам — золотистый шелк, мягкий, теплый, пахнущий дорогим шампунем, который Ангелина выбрала специально. Желание снова ударило — острое, мальчишеское, как будто ему снова двадцать, а не сорок искалеченных лет.

— Дана… — произнес он тихо, ласково, перебирая прядь между пальцами. Она напряглась — вся, от макушки до пят. Но не отодвинулась. Не посмела. Он наклонился еще ближе — губы почти коснулись ее уха, дыхание обожгло кожу.