Чтение онлайн

Не только Степан, но и все, кто был на спортплощадке, невольно замерли от неожиданности, но тут из казармы вышел капитан Петренко и строгим срывающимся голосом приказал прекратить безобразие — не глазеть по сторонам, а продолжать занятия. На заставе не было женщин, если не считать жены майора, уже пожилой расплывшейся Марии Петровны, и появление молоденькой норвежки замполит расценил как ЧП. Вечером на политзанятии он долго говорил о бдительности и о том, насколько преступно устанавливать контакты с представителями сопредельного капиталистического государства.

— Про ЧП на турецкой границе знаете? — строго спросил капитан Петренко.

Об этом чрезвычайном происшествии капитан рассказывал не один раз, постепенно сгущая краски, а заключалось оно в том, что на какой-то из южных застав наши и турецкие пограничники собирались тайком вместе и мирно играли в карты. Происшествие было действительно выходящим из ряда вон — Степан понимал это — и в то же время случай на турецкой границе говорил ему о том, что и сейчас, когда не все ладно в мире, простые люди всюду могут найти общий язык, что этим простым людям не нужны ни военные блоки, ни тем. более войны, и что куда лучше тихо посидеть рядом и, за незнанием языка, похлопать друг друга по плечам или даже срезаться на щелчки в подкидного.

Об этих своих мыслях Степан, конечно, ничего не сказал капитану, а майору Дегтяреву не побоялся и сказал сегодня, когда они ехали вместе вдоль границы верхом на конях. Майора на заставе любили и за глаза называли фамильярно Папа или же по имени-отчеству — Иван Архипович.

— Молодой ты еще, Панкратов, и глупый, — ответил начальник заставы добродушно.

Степан возразил, не подумав.

— Годы вовсе не дают мудрости, кроме старости, годы не дают ничего... Знаете, чьи это слова, товарищ майор?

— Нет, не знаю.

— Норвежца Кнута Гамсуна. Есть у него повесть такая — «Странник, играющий под сурдинку».

— «Пана», «Викторию» и еще, кажется, «Мистерии» его читал. Попался как-то на глаза первый том, в Кушке это было, году в сороковом, что ли. А этого, как его там, «Странника», не приходилось, — он помолчал. — Так значит, говоришь, годы мне не дали ничего, кроме старости?

Степан покраснел.

— Что вы, товарищ майор, я не хотел вас обидеть, честное слово! К вам это изречение никак не подходит.

— И на том спасибо, — Иван Архипович усмехнулся. — А что до твоих рассуждений, то они все-таки объективно вредны... Ты думаешь, мне не хочется пойти хотя бы к нашему деду с бабкой, посидеть за столом, покалякать, рюмку водки выпить? Хочется! Потому что, говоря откровенно, для веселья застава наша мало оборудована и, если б не работа да забота, пропасть можно. Так вот хочется, а нельзя. Нельзя потому, что этим я могу нанести вред государству. В общем, оправданий тут нет и быть не может. Понял?

Остальную дорогу они ехали молча, молча подходили к пограничным знакам, проверяя, не попортил ли их ураган, к постам наблюдения и замаскированным проводам, подключившись к которым можно было связаться с заставой. Но вот послышался глухой шум моря. Здесь был конец правого фланга их участка границы и «конец земли русской», как значилось на гранитном обелиске, врытом в берег еще по приказу царя Петра. Камень потрескался от времени, буквы надписи стерлись, но на заставе берегли его как память о далеких предках, которые еще в одиннадцатом веке селились на этом конце русской земли.

Тут майор и Степан спешились и сели на теплый валун. Начальник заставы закурил и стал смотреть на воду в фиорде, прозрачную как стекло. Был час прилива, и вода прибывала.

— Не знаете, товарищ майор, что за третий жилец на хуторе появился? — нарушил молчание Степан.

— Знаю.

Степан удивленно присвистнул. Свистеть при начальстве не полагалось, капитан сразу сделал бы замечание, но с Иваном Архиповичем Степан мог позволить себе такую вольность.

— Откуда знаете, товарищ майор?

— Начальник заставы все должен знать... Приехала внучка стариков, учится в Осло в университете. Два года назад сюда на каникулы приезжала, тогда и узнал. Случайно.

— А как ее зовут?

Майор улыбнулся.

— А тебе зачем?

— Просто так.

— Ну, если просто так, то Виктория. Нравится?

— Нет, лучше Ингеборг.

— Пускай и Ингеборг, — согласился начальник заставы. — Все равно.

Им осталось осмотреть еще один пограничный столб. Был он такой, как все столбы на границе, в четыре зеленых и четыре красных полосы, стандартной высоты и сечения, и все же это был столб особенный самый последний, самый северный на всей нашей русской земле.

Напротив него, в нескольких шагах, но уже на той, норвежской стороне стоял их столб, выкрашенный в канареечный цвет, с черной шапочкой на макушке. Со столбов смотрели друг на друга государственные гербы: наш земной шар, обвитый колосьями, и норвежский — под короной геральдический лев, вставший на задние лапы.

Между столбами лежала нейтральная полоса, посередине которой проходила невидимая черта, разделяющая две страны. То, что она оканчивалась именно здесь, у самого берега моря, что это было своеобразное устье всей гигантской западной границы государства, еще больше возвышало ее в глазах Степана.

Первые дни его нестерпимо мучило желание сделать шаг, всего один шаг на ту сторону, просто дотронуться ногой до чужой земли. Это была какая-то навязчивая идея, какое-то наваждение, глупое мальчишество, которое томило его до тех пор, пока он не признался сержанту Сушникову. Сержант ответил, что этим все болеют на границе и что это не опасно и пройдет, как грипп, но только, как и при гриппе, надо быть осторожным, чтобы не получить осложнений.

Теперь с заставы можно было каждый день наблюдать за девушкой-норвежкой. В отличие от своего деда и бабки она при всяком удобном случае с любопытством разглядывала заставу, ее интересовало все, что там делается, и Степану казалось, что он не раз ловил на себе ее быстрый любопытный взгляд. Чаще всего случалось это, когда Ингеборг купалась: сбегала вприпрыжку с каменистого склона, на глазах у всей заставы, стягивала свое платьице и входила в воду. На своем берегу она могла это делать, потому что до границы оставалось еще метров восемь реки, каменистого плеса, валунов и быстрин. В первый момент Ингеборг ахала, взвизгивала от студеной, обжигающей воды, плескалась, ничуть не стесняясь наших солдат, а выбравшись на глубину, плыла по течению. Солдаты — что греха таить — не сводили глаз с ее белых волос и гибкого тела, не стесненного ничем, кроме очень аккуратного миниатюрного купальника, закрывавшего от посторонних взоров только то, что не закрыть уже было нельзя.

Когда кто-то попытался развязно сострить на этот счет, Степан, рассердившись, ответил, что на Западе так принято и что, мол, нечего лезть со своим уставом в чужой монастырь.

Придуманное Степаном имя все приняли охотно, и даже начальник заставы, выслушав рапорт возвратившегося со службы наряда, только улыбнулся, когда сержант назвал девушку Ингеборг.

Степану нравилось это имя и он фантазировал, кто она такая, стараясь представить себе ее привычки, университет в Осло и студентов в корпорантских шапочках, ухаживающих за Ингеборг. Мысль об ухаживающих студентах почему-то не доставила ему ни малейшего удовольствия.