Чтение онлайн

«Эта великая революция продолжается уже около двух лет и провела несколько больших битв. Первая битва — это борьба за устранение Пэна, Ло, Лу, Яна (Пэн Чжэнь, Ло Жуй-цин, Лу Дин-и, Ян Шань-кунь. — Прим. авт.). Под руководством председателя Мао мы победили… Вторая битва — борьба против Лю, Дэна, Тао (Лю Шао-ци, Дэн Сяо-пин, Тао Чжу. — Прим. авт.). Под руководством великого вождя, председателя Мао мы победили. Третья битва — это битва, в которой мы разбили начавшееся весной прошлого года «февральское противотечение». Под руководством председателя Мао мы разбили «февральское противотечение». В четвертой битве мы уничтожили мелких агентов Лю, Дэна, Тао — Ваня, Гуаня, Ци (Вань Ли, Гуань Фэн, Ци Бэнь-юй. — Прим. авт.), которые являлись драконами, мелкими, жалкими пресмыкающимися, меняющими свой цвет. Пятая боевая битва — это разоблачение контрреволюционного лица Ян Чэнь-у, Юй Ли-цзина (политкомиссар ВВС. — Прим. авт.) и Фу Чун-би (начальник пекинского гарнизона. — Прим. авт.)». На митинге в конце марта против Ян Чэнь-у выступил Чэнь Бо-да. «Обвинительные речи» произнесли также Цзян Цин, Кан Шэн и Чжоу Энь-лай. Но дело не в митинге, о нем будет сказано в другой главе. Мартовские события послужили сигналом к новому наступлению «левых», которое проводилось под лозунгами «революционизирования ревкомов» и «чистки классовых рядов». В качестве образца проведения «чистки классовых рядов» превозносился «опыт комитета военного контроля при пекинской типографии Синьхуа по мобилизации масс на борьбу против врагов». Этот опыт был изложен в документе, подготовленном Яо Вэнь-юанем и опубликованном 31 мая в хунвэйбиновской газете «Цзин-ганшань» с пометкой Яо Вэнь-юаня: «Проверено председателем. В этом материале обобщены некоторые политические вопросы, возникшие во время чистки классовых рядов». Над «пометкой» резолюция Мао Цзэ-дуна:

«Товарищу Вэнь-юаню

Предлагаю распространить этот документ по всей стране…»

«Резолюция» Мао Цзэ-дуна датирована 19 мая, а в «Сообщении» от 25 мая, адресованном «ревкомам» и подготовительным комитетам по созданию ревкомов в провинциях, городах центрального подчинения, автономных районах, комитетам военного контроля, руководству крупных и провинциальных военных округов, ЦК КПК и «группа по делам культурной революции» предписывали: «…Мы надеемся, что, согласно указаниям председателя Мао, вы изучите опыт типографии Синьхуа по развертыванию борьбы против врагов, обратив внимание и на обобщение опыта на местах. Проведение чистки от классовых врагов на предприятиях, в учреждениях, в области культуры и образования должно осуществляться на основе тщательной, внимательной проверки. Необходимо решительно и до конца проводить пролетарскую революционную линию председателя Мао, различать два различных по своему характеру противоречия, по-настоящему изучать и усваивать курс и политику председателя Мао в области борьбы против врагов…»

Главным фронтом «борьбы против врагов» стала «чистка классовых рядов». Ее цель — обеспечить создание «чистых» ревкомов, верных «пролетарскому штабу», неподверженных «черному ветру» реабилитации. Замысел имел дальний прицел: ревкомам и возникшим кое-где при них партийным группам впредь отводилась главная роль в осуществлении указания о реорганизации партийных организаций. «Чистка классовых рядов» являлась главной задачей нового наступления «левых» летом 1968 года, но она была не единственной, так как именно летом 1968 года китайская пропаганда открыла «огонь» еще по одной цели — «экономизму», «анархизму», «фракционизму», «групповщине»… Разглядеть корни этих «ядовитых трав» не трудно: «большой тайфун» свирепствовал уже два года, он глубоко затронул трудящиеся слои, обострил социальные вопросы, углубил противоречие между насущными нуждами рабочих и их удовлетворением. Все это вызывало недовольство среди трудящихся, требовавших увеличения заработной платы, оплаты в натуре, пассивное и активное сопротивление. В результате напряжение усиливалось, вызывая новую борьбу. Эта борьба на трудных мучительных зигзагообразных путях «относительной» стабилизации приобретала различные формы и получала различные названия: то борьба против экономизма, то борьба против «фракционизма» и «анархизма». Мне кажется, что первый призыв к удару по «анархизму» и «фракционизму» и на этот раз раздался из Шанхая. Ведь еще в первой половине января 1968 года «Вэньхуэй бао» подвергла обстрелу «10 больших преступлений фракционизма», и, возможно, «самыми большими» из этих «10 больших преступлений» были: игнорирование указаний «пролетарского штаба», невыполнение «самых высших указаний», создание препятствий «на главном направлении», что мешало осуществлению «великого стратегического плана Мао Цзэ-дуна», оказание сопротивления «проведению чистки классовых рядов». Через месяц «Вэньхуэй бао» опубликовала новую, на этот раз передовую, статью, озаглавленную «Две тыквы на одном черном корне». «Две тыквы» — это «фракционизм и анархизм». «Анархизм — это наш враг», — вынуждена была признать газета, он проникает туда, где революционные силы сравнительно слабы, создает хаос и нарушает новый порядок. Именно поэтому анархизм превратился в «оппозицию без знамени». В это же время или несколько позднее «Хэйлунцзян жибао» в статье «Решительно остановим вредное поветрие анархизма на селе» писала: «Наша борьба с анархизмом — суровая, классовая борьба не на жизнь, а на смерть». Газета «Хэбэй жибао» призывала «начать решительную атаку против классовых врагов, потому что, если не разбить врага, он сам перейдет в наступление и попытается отнять власть».

Перелистываю записи тех дней.

«20.11.68 г.

Основная тема провинциальной печати в последние недели — борьба против «анархизма», «фракционизма», «групповщины». «Хэйлунцзян жибао» публикует много писем читателей, в которых они пишут о случаях «анархизма», приводят факты невыполнения указания Мао об «осуществлении революции и активизации производства». Подул «ветер» распределения некоторых товаров через «черный рынок». Работники торговли самовольно покидают рабочие места, а в ответ на критику заявляют: «Меньше говорите о недостатках других, больше обращайте внимание на собственные». Свои «посты» покидают и многие рабочие, объясняя свой уход тем, что они идут «участвовать в революции» или «заниматься самовоспитанием». Приводилось много фактов снижения трудовой дисциплины, опозданий или вообще невыхода на работу, отказа выполнять принятые обязательства, сообщалось об игре в карты на производственных предприятиях. Газета назвала «анархизм» «орудием специального назначения в руках буржуазии…». Видимо, «анархизм», «фракционизм», «экономизм» приняли действительно угрожающие размеры, если в начале апреля высшие партийные и государственные органы — ЦК, Государственный совет, Военный совет ЦК и «Группа по делам культурной революции при ЦК» издали «распоряжение» о новом наступлении на «анархизм», о наступлении с применением «всех доступных средств»».

И «самыми доступными» из «доступных» явились массовые митинги-судилища. Китай — страна традиций. Видимо, и публичный суд-митинг тоже уходит корнями в старокитайские традиции. Поздней весной 1968 года, в разгар «большого тайфуна», над Китаем прокатилась волна маоистских митингов-судилищ. Потом она утихла, а затем вновь стала медленно подниматься и обрушилась с новой силой в начале 1970 года. «Бейцзин гунжэнь» откровенно писала, что в Пекине в больших масштабах процветают спекуляция, хулиганство, грабежи, совершаются «разбой», «насилование», «убийства» и другие подобные действия. Преступных элементов «немного», пишет газета, «но они оказывают огромное разлагающее влияние. Эти классовые враги проникают на железнодорожные станции, в магазины, автобусы и другие общественные места, совершая подрывные действия…». Газета пытается найти причины этого явления, но не хочет видеть главную из них: преступления совершают в основном молодые люди, которых «революция» оторвала от работы, разжалованные «маленькие генералы», разочарованные молодые люди, которые ищут выход в анархистских действиях. Видимо, это явление приняло весьма опасные размеры, если газета выступила со страстным призывом: «Арестовать тех, кого следует арестовать, судить тех, кого необходимо судить, расстрелять тех, кого следует расстрелять». Кстати, он вынесен в заголовок передовой статьи «Бэйцзин гунжэнь»…

«27.1.70 г.

Сегодня снова публичный суд-митинг!»…

Хорошо помню события того дня.

Улицы Пекина запружены людьми. Смотрю на демонстрантов… Нет, это не та разъяренная демонстрация хунвэйбинов первых месяцев «большого тайфуна». Сейчас демонстрация больше похожа на похоронную процессию, медленную, черную и печальную. Среди участников процессии почему-то преобладают пожилые люди, многие из них несут небольшие деревянные табуретки на трех ножках. Состоится публичный суд, а они знают, что эти судилища превращаются в многочасовые, иногда продолжающиеся чуть ли не целый день митинги. Временами в рядах процессии раздавались возгласы, их вяло подхватывали, и они быстро затухали. В тот день к смерти были приговорены девятнадцать человек. А через несколько дней французский посол рассказывал, что видел и траурную процессию приговоренных к смертной казни.

Смотрю в свою записную книжку. Это третий массовый митинг-суд в течение месяца. В дипломатическом корпусе уточнялось число осужденных на смерть — двадцать пять человек. Одна из записей напомнила мне о другом массовом митинге-суде, состоявшемся в Кантоне.

«Кантон, 10.III.70 г.

…Из Гонконга я прибыл поздно. Кантон, большой южный город, уже погрузился в приятную, я бы сказал южную, вечернюю прохладу. В такую ночь не спится, хочется после кошмара «азиатского Нью-Йорка» — так называют Гонконг — побродить по тихим, заснувшим зеленым паркам южного города, побыть в тишине, забыться. Мечтаешь о зеленой тишине парков и улиц, а оказываешься в зловещей тишине большого каменного отеля. Представитель китайского туристического бюро лаконичен: «Вы остаетесь здесь… Завтра ровно в четырнадцать часов заедем за вами. А в пятнадцать ноль-ноль самолет вылетает в Пекин». И выходит.

Всю ночь и почти весь день я должен провести здесь, в этом притихшем, сумрачном отеле. Удивительно: я попросил представителя турбюро поместить меня в номер с видом на улицу, на зеленые, дышащие ароматом парки перед отелем, на город, но мне отвели номер с единственным окном, которое выходит в небольшой внутренний двор — квадрат, образованный четырьмя крыльями холодного каменного здания. Почему? Ведь отель был почти пуст… Это мне стало ясно лишь утром. Из всех улиц Кантона утром начали стекать, как в водохранилище, в большой, утонувший в зелени парк потоки демонстрантов. Парк находился как раз перед отелем и простирался, насколько видел глаз. А в парк все вливались потоки построенных в колонны людей.

Около восьми часов десятки, а может быть, сотни репродукторов загремели со всех сторон. Из репродукторов доносились неясные вопли, ораторы выкрикивали лозунги. Лозунги сливались с криками толпы. Репродукторы не смолкали пять часов, и все пять часов ораторы-обвинители метали гром и молнии против «подсудимых»… Кого судили в тот мартовский день и за что, я так и не понял. Через несколько недель в «Нью-Йорк таймс мэгэзин» я прочитал, что, по сообщению Гуандунского радио, только в марте и только в Кантоне на трех массовых судилищах «были признаны виновными и расстреляны на месте более ста мужчин» и, кроме того, «около 300–350 человек были осуждены на длительные сроки тюремного заключения с отбыванием их в трудовых исправительных лагерях».

Запись из блокнота:

«14.1.69 г.

Я возвращался из Ханоя. Исколесил Ханой и израненную вьетнамскую землю, и раны этой страдалицы земли, как живая рана, горели сейчас в моем сердце.

В предутренних сумерках огромный каменный силуэт пекинского вокзала казался сонным. Сонным и усталым выглядел и военный, который приближался ко мне для проверки документов. Мне нужно было позвонить в посольство, чтобы вызвать машину. «Телефон… Машина…» — начал я повторять на китайском языке несколько слов, которые выучил еще в первые недели после своего приезда. Наверное, я произносил их с таким акцентом, что военный смотрел на меня с недоумением.

— Дянь хуа… Цичэ… — повторяю снова, и только тогда, когда я начал жестикулировать, военный, видимо, понял, что мне надо.

— Хао, хао… — произносит он как-то устало и показывает мне на какую-то дверь. Вхожу в комнату, и… От увиденной в окне картины у меня перехватывает дыхание. Во дворе, в утреннем сумраке, вырисовываются черные силуэты множества людей, сотен людей различного возраста, молодых и старых, мужчин и женщин… Люди стоят рядами, ряды замыкают солдаты, вооруженные карабинами с примкнутыми штыками. Люди стоят наклонившись, пригибаясь до самой земли, на их спинах какой-то груз, словно черные переполненные ранцы… С каких пор они стоят? И сколько еще будут стоять так?