Чтение онлайн

Нет никакого сомнения: стрелка политической жизни снова начала резко колебаться, внутриполитическая обстановка все более накалялась, в этой ситуации постепенно становились все глуше призывы к единству. К концу лета — а это уже было четвертое «жаркое лето» — они заглохли окончательно. Появились новые призывы, порожденные новой тактикой, и среди них самым главным стал призыв к «борьбе — критике — преобразованию». Он не был «детищем» IX съезда, но съезд дал ему новый толчок. В дальнейшем этот лозунг станет главным содержанием заключительного этапа «революции». «Борьба — критика — преобразование…» Преобразование? Чего? И каким образом? Кто должен его осуществлять? Опять вопросы, и они вновь касались кадров, старых кадров, обладающих жизненным, профессиональным и партийным опытом, потому что «опыт» ревкомов все больше свидетельствовал о том, что без старых кадров нельзя залечить глубокие раны, нанесенные «революцией», нельзя эффективно руководить промышленностью, сельским хозяйством, наукой и техникой. «Одной пулей» — «освобождением» кадров — Мао Цзэ-дун целился одновременно в двух зайцев. Вторая цель — ослабить недовольство кадров, сломить их пассивное сопротивление и изолировать тех, кто не хочет идти «в ногу». «Пуля» не достигла цели, но возникло новое недовольство. На этот раз — со стороны хунвэйбинов и цзаофаней. Потому что для них «освобождение» старых кадров означало «отрицание успехов культурной революции», «реставрацию старых порядков». И опять сложные «узлы», завязанные «большим тайфуном». В конце августа ЦК издал — уже в который раз! — новое распоряжение о прекращении вооруженных столкновений. «Новым» в нем было объявление любых проявлений недовольства со стороны хунвэйбинов «контрреволюционными» и предупреждение о том, что их постигнет суровая кара. ЦК призывал и угрожал, а «революционные массы» и «революционные организации» действовали. И не только они. Становилось все яснее: дело не в «бунтарстве» отдельных «мятежных» элементов или организаций. Вырисовывались контуры широкой оппозиции, широкого народного сопротивления.

«Оппозиция»?.. «Оппозиционные силы»?.. «Сопротивление народа»?.. За этим с пристальным вниманием следили политические наблюдатели, этот вопрос был предметом обсуждения и политических дискуссий. Однако информация была слишком ограниченной, а факты весьма скудными для категорических выводов и далеких прогнозов. Но мы были глубоко убеждены в том — и постоянно получали подтверждение этому, — что политический курс Мао Цзэ-дуна и его штаба встречает сопротивление, причем не только среди кадров разгромленной Коммунистической партии Китая. Может быть, когда-нибудь будут точно определены численность оппозиционных сил, масштабы их сопротивления, влияния и сфера деятельности. Для наблюдателей в Пекине важнее было другое: оппозиция существует, и это признавали «самые-самые главные» конструкторы «культурной революции». Мао Цзэ-дун как-то сказал, что только 5 процентов китайского народа выступает против «сегодняшнего» политического курса, но «мизерные» пять процентов — это 40 миллионов человек. Если бы они были объединены, организованы, имели ясную программу и руководство, это действительно была бы огромная сила. Чжоу Энь-лай в ряде своих речей также признавал существование «плохих элементов», которые «не могут примириться со своим поражением», а Цзян Цин заявила еще категоричнее: «Враг не спит. Он действует… Сегодня оппортунисты подняли голову и начали активные действия. Их очень мало, но их возможности велики…»

А официальная печать? Снова роюсь в своем разбухшем досье, внимательно просматриваю наспех сделанные записи в своих блокнотах. Всего передать невозможно. Вот выписки из газет только за апрель 1968 года. «Жэньминь жибао»: «Если мы не уничтожим врага, он уничтожит нас»; газета «Хунань жибао»: «Скоро бывшие, то есть небольшая группа лиц, стоящих у власти в партии и идущих по капиталистическому пути, захватят руководство в ревкомах»; газета «Сычуань жибао»: «Авторитеты, стоящие у власти и идущие по капиталистическому пути, еще не умерли, они еще могут кусать, еще могут глотать…»; газета «Вэньхуэй бао»: «Разве нет таких мест, где враги все еще держат власть в своих руках?»; газета «Бэйцзин жибао»: «Есть люди, которые думают, что враг уже зарыт в землю, но это не так, вовсе не так…»

Стоит ли продолжать?

Оппозиционные силы, оппозиционные настроения существуют! Существует и сопротивление: со стороны старых партийных кадров, «небольшой группы лиц, стоящих у власти в партии», значительной части рабочих, крестьян и интеллигенции. И тех, кто пострадал в ходе «революции».

Вряд ли можно говорить о ясной «программе и политической платформе» оппозиции, хотя в самом начале «тайфуна» Франс Пресс, ссылаясь на некоторые статьи в «Жэньминь жибао» в июне 1966 года, пыталось выявить контуры такой «платформы». Ее основные цели: аннулирование решений Лушаньского пленума и реабилитация «правых» (в их число входил Пэн Дэ-хуай), осуждение как «чрезмерно амбициозной» политики «хозяйственного самообеспечения», а также «размораживание, либерализация», осуждение личной власти Мао Цзэ-дуна и замена ее «просвещенным режимом», изменение внешней политики, которая «проникнута стремлением к гегемонии и ведет к появлению повсюду врагов», улучшение отношений с СССР и США. Через два года, уже в разгар «большого тайфуна», английский журналист Дик Вильсон на страницах гонконгского журнала «Фар истерн экономик ревью» попытался «обобщить» платформу «объединенной оппозиции» на основе отдельных высказываний, мыслей и предложений Лю Шао-ци и Дэн Сяо-пина, а также политических установок, подвергшихся критике в разгар «тайфуна». По мнению Дика Вильсона, «…платформа оппозиции имеет широкую поддержку и в последнее время маоисты, без сомнения, пошли на ряд компромиссов». Далее он поясняет, о каких компромиссах идет речь: «…реабилитация кадров, возврат к частному разведению свиней, защита крупных ученых, но при условии, что они будут работать энергично, не будут выступать против партии и социализма, не будут поддерживать тайные связи ни с какой зарубежной страной».

Разнородны и разнолики оппозиционные силы в Китае, многообразны методы и формы их сопротивления. Начиная от детски наивного, искреннего письма-протеста учеников И Линя и Тяо Синя из средней школы при Пекинском сельскохозяйственном институте к Линь Бяо и кончая жестокими вооруженными столкновениями в Гуаней и Гуандуне, в Сычуане и Шаньси. В своем письме гимназисты И и Тяо, заявляя о «глубоком уважении к председателю Мао», признавая его вклад в развитие марксизма-ленинизма, писали: «Уважаемый товарищ Линь Бяо! Недавно мы прочли запись вашей речи, произнесенной 18 сентября 1966 года перед слушателями Военной академии. Откровенно должны сказать, что ваши положения по некоторым важным вопросам целиком ошибочны…» Какие же это положения? По-юношески прямолинейно они перечислили их: «При изучении произведений классиков марксизма 99 процентов должны составлять произведения Мао Цзэ-дуна»; «…«Капитал» рассматривает только общественные законы развития при капитализме, а в нашей стране капитализм уже ликвидирован…»; «председатель Мао стоит значительно выше Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина…». Школьники не согласны и с содержанием шести речей Линь Бяо, произнесенных на площади Тяньаньмэнь во время встреч «великого кормчего» с хунвэйбинами. Ученики выражали надежду, что Линь Бяо вникнет «более глубоко в движение», так как в противном случае… «диалектика истории беспощадна». Некоторые руководители «группы по делам культурной революции» в Институте ирригации и электрификации, в частности Ван Цзень-пинь, найдут мужество и громко заявят: «Мы используем идеи Мао Цзэ-дуна, чтобы критиковать ошибки председателя Мао Цзэдуна». Некоторые будут проявлять «равнодушие», «пассивность», будут молчать, но это страшное молчание, о котором говорил большой китайский писатель Лу Синь. Другие не остановятся перед «подрывной деятельностью», будут совершать акты «саботажа и вредительства», откажутся выполнять государственные поставки и установленные нормы выработки, будут участвовать в уличных баррикадных боях и кровопролитных вооруженных столкновениях. И все это — формы сопротивления, причем в большинстве случаев стихийные, неорганизованные, неподготовленные, все это — проявление недовольства.

Да и чем могли быть довольны «революционные массы» — хунвэйбины, школьники, студенты? Когда-то их произвели в «маленьких красных генералов», они оккупировали улицы и площади, распространяли по стране «революционный опыт», вели «классовую борьбу» и мечтали маршировать «по улицам Москвы, Лондона, Вашингтона и Парижа». Но… прошли годы, опьянение прошло. Что же осталось от их трехлетней «борьбы»? Двери университетов и институтов уже четвертый год закрыты на ключ. А когда на пятый год их открыли, в них приняли лишь незначительное число молодежи. Средние школы открылись немного раньше, но что изучали в них? Руководители «революционных организаций» вошли в органы власти — ревкомы, но надолго ли? Постепенно их участие и роль настолько уменьшились, что ревкомы стали объединением не «трех», а «двух» сил — армии и кадров. Вскоре хунвэйбиновские организации фактически перестали существовать, а вслед за этим появился призыв Мао Цзэ-дуна о «перевоспитании» образованной молодежи, и перед ней осталась едва ли не единственная перспектива — «откликнуться» на призыв и отправиться в глухие, отдаленные края и районы страны.

А чем может быть довольна интеллигенция, и особенно творческая, — писатели, художники, композиторы, артисты? Ведь уже в первые дни «тайфун» обрушился на их головы. Не скрывалось недоверие к ним и после «тайфуна».

А рабочие? Действительно, часть из них была вовлечена в водоворот «тайфуна», но это были не старые кадровые рабочие, а «цзаофани», «революционные бунтари», наемные «рабочие-крестьяне». В разгар «тайфуна» появился лозунг: «Рабочий класс должен руководить всем». Может быть, после этого они стали довольны? И будто слышу в ответ: «Довольны? Чем? Не тем ли, что «тайфун» ликвидировал их классовые организации — партию и профсоюзы, что они утратили свою руководящую роль в политической жизни, или, может быть, тем, что отменена система премий и наград за лучший труд и высокое качество работы?

А крестьяне? Может быть, они довольны «великим переселением» образованной молодежи из городов в села…»

Я не знаю, понимали ли отдельные социальные группы свое положение в большой шахматной игре, в которой шахматной доской служил весь огромный Китай? Первые ходы в этой игре в самом начале «революции» были сделаны хунвэйбинами — студентами и школьниками, — которых использовали против партийных кадров и рабочих. Это было летом 1966 года, а осенью того же года — новый ход — попытка расколоть рабочий класс, натравливание неквалифицированных «рабочих-крестьян» на старых кадровых рабочих, на партийные кадры. Потом следует рокировка, разделение «революционных организаций»… Несколько позднее почти полное отстранение хунвэйбинов и даже «осуждение» их действий, использование против них рабочего класса, армии. Затем — к 1969 году — самый сильный ход — «мат» «революционным организациям» и… расчистка доски для расстановки фигур в новой игре: перегруппировка кадров.

«Вчера на государственной текстильной фабрике № 17 в Шанхае был создан партийный комитет нового типа. Это первый в городе партийный комитет низовой организации, возникший в ходе великой пролетарской «культурной революции»», — сообщила 21 июля 1969 года газета «Вэньхуэй бао». Она определила и «главную задачу» этого партийного комитета: «Положить в основу всей работы изучение и использование идей Мао Цзэ-дуна, с тем чтобы идеи Мао Цзэ-дуна стали руководством во всем…» И еще: «Создание нового партийного комитета… факт первостепенного значения, способствующий ускорению работы по урегулированию рядов партии и партийного строительства…» «Первый» комитет был создан, но «ускорения» так и не произошло. Медленно, мучительно медленно осуществлялся этот процесс. Он начался с восстановления первичных партийных организаций. Осенью 1970 года появились первые уездные комитеты, а в декабре — первый провинциальный комитет в Хунани. А задолго до декабря — в июле — было объявлено, что восстановление и «урегулирование» рядов партии должно завершиться к 1 июля 1971 года, к 50-й годовщине Коммунистической партии Китая. Работа по восстановлению и «урегулированию» партийных организаций двигалась крайне медленно. На мой вопрос: почему? — руководящий работник Министерства иностранных дел ответил неохотно.

Разговор состоялся во время приема в нашем посольстве. Прием был организован по случаю болгарского национального праздника Девятого сентября, а «руководящий» работник был «самым высоким» официальным лицом на приеме.

— Почему так медленно? — начал он. — Каждый кандидат в члены партии обсуждается основательно и широко, при участии беспартийных масс. Иногда это продолжается более двух дней…

Свыше двух дней? Один человек?..

…Возвращаюсь в своих мыслях к 1968 году… В конце сентября в мучительных муках родились два последних революционных комитета… Смотрю на холодные цифры, и снова оживают воспоминания. Из двадцати девяти ревкомов двадцать один возглавляли военные. Остальные восемь — партийные работники, которые сразу же переоделись в военную форму политкомиссаров. Их первые заместители — тоже военные. Большинство военных и среди первых секретарей партийных комитетов «нового типа» в провинциях, городах центрального подчинения, автономных районах. Кроме того, члены партийных комитетов являются одновременно и членами ревкомов; в партийных и революционных комитетах работают одни и те же люди. В результате создается своеобразный симбиоз «партийной» и «административной» власти, который рождает новый стратегический лозунг: «Готовиться к войне, готовиться к стихийным бедствиям, все для народа». В сущности, этот лозунг не был нов, он появился еще до «большого тайфуна». В вихрях «большого тайфуна» он возродился вновь, IX съезд его благословил, правда, лишь первую часть.

В Китае продолжал бушевать «тайфун». Хунвэйбинам уже становилось тесно в своей стране. В беседе с японскими журналистами они так и заявили: «Китай стал центром мировой революции», и «мы должны подготовить необходимую базу для этого центра. В недалеком будущем отряды хунвэйбинов станут маршировать по улицам Москвы, Лондона, Вашингтона и Парижа…» «Все, что мы предпринимаем в этом направлении по указанию Мао, делается с учетом далекой перспективы…»