Чтение онлайн

Совсем по-другому интерпретировались эти события Г. Меир. Предприняв в начале января 1949 года поездку в Тель-Авив, она, остановившись проездом в Риме, дала для узкого круга работников «Джойнта» и местных еврейских организаций пресс-конференцию. На ней Меир заявила, что ее визит в синагогу перешел в большую сионистскую демонстрацию советских евреев, которые очень привязаны к Израилю, гордятся тем, что их страна первой признала Израиль. «Это замечательные евреи — возможно, наилучшие!», — восклицала она, демонстрируя журналистам фотографии, снятые возле синагоги. Затем ею было прочитано письмо от одного москвича, написанное по-еврейски. Присутствовавший на пресс-конференции агент советских спецслужб направил потом об услышанном отчет в МГБ СССР, зафиксировав в нем также сетования израильского дипломата на то, что миссию в Москве евреи посещают очень редко, что в СССР нет еврейских школ и что сионисты там находятся в тюрьмах. Им было подмечено и то, что «…Мейерсон не упомянула о роли Советского Союза в палестинском вопросе и даже не высказала ни одного учтивого слова по отношению к СССР, что обычно характерно для дипломатов». Кроме того, в этом секретном отчете сообщалось со ссылкой на «заслуживающий доверия» источник в МАПАЙ, что «Мейерсон в узком кругу своих друзей выражала глубокое недовольство своим назначением в качестве посланника в Москве… она якобы заявила о том, что в Москве она абсолютно изолирована и принадлежит к тем дипломатам, за движением которых следят».

Наглядным свидетельством того, что глава израильской миссии в СССР пришлась не ко двору в советской столице, стал инцидент, отнюдь не случайно спровоцированный Эренбургом на одном из дипломатических раутов. Произошел он в ноябре 1948 года на приеме в посольстве Чехословакии. К присутствовавшей на нем Меир подошел английский журналист Р. Паркер и спросил, не хотела бы она познакомиться с находившимся там же Эренбургом. Получив утвердительный ответ, журналист растворился в толпе, чтобы через некоторое время возвратиться со знаменитым советским писателем. Как писала потом Г. Меир, Эренбург «был совершенно пьян… и… держался агрессивно». Поприветствовав ее и выяснив, что та не владеет русским, он грубо и нарочито громко заявил, что ненавидит евреев, родившихся в России, которые говорят только по-английски. Думается, что на самом деле Эренбург был не столько пьян, сколько намеренно разыграл скандальную сцену, руководствуясь тем трезвым расчетом, что о произошедшем во всех деталях будет доложено наверх, благо при сем присутствовал Паркер, которого в среде аккредитованных в Москве западных журналистов подозревали в тайном сотрудничестве с советскими спецслужбами. За такую версию говорит и то, что, появившись вскоре в албанском посольстве, Эренбург, так же играя на публику, сначала во всеуслышание прочитал нотацию кинорежиссеру М.С. Донскому, заикнувшемуся о возможности ограниченной эмиграции советских евреев в Израиль, а затем «по-дружески» предупредил находившегося там же представителя посольства Израиля М. Намира о нежелательных для его государства последствиях, если оно не пожелает «оставить евреев СССР в покое и не откажется от попыток соблазнить их сионизмом и эмиграцией». После этого разговора израильский дипломат в своем донесении в Тель-Авив предположил, что «беспомощные колебания» Эренбурга между чувством, что его долг поддержать Израиль, и страхом, что сионистские идеи завоюют сердца советских евреев, отражают в какой-то мере настроения советских властей.

Такая активная демонстрация собственной благонадежности тем не менее не помешала писателю обратиться 21 ноября 1948 г. к главному редактору «Правды» П.Н. Поспелову с просьбой опубликовать материалы об антисемитской выходке заведующего отделом коммунистического воспитания «Литературной газеты» B.C. Василевского, который незадолго до этого в ресторане, находясь в подпитии, обозвал одного из посетителей «жидовской мордой». Но дело замяли, и инцидент закончился тем, что дебоширу в суде вынесли чисто символический приговор: один год тюремного заключения условно, а материал, который хотел опубликовать Эренбург, отправили в архив [957] .

Когда вскоре развернулась кампания борьбы с «безродным» космополитизмом, Эренбурга чуть было не подвергли гонениям. Друзья и знакомые опасались не только навещать его, но и прекратили звонить ему по телефону. В начале февраля 1949 года Агитпроп дал указание прекратить публикацию статей Эренбурга. В те дни Шепилов направил Маленкову обзор откликов общественности «на разоблачение антипатриотической группы театральных критиков», в котором цитировалось одно из выступлений президента Академии художеств СССР А.М. Герасимова:

И далее уже от себя Шепилов добавил: «Тов. Герасимов указал на недопустимость той пропаганды творчества Пикассо, которую систематически ведет Эренбург».

Дело дойдет до того, что в конце марта заместитель Шепилова Ф.М. Головенченко даже заявит публично, что Эренбург как враг народа и космополит № 1 уже разоблачен и арестован.

Пытаясь удержаться на плаву и как бы хватаясь за последнюю соломинку, Эренбург написал тогда Сталину, прося внести ясность в его дальнейшую судьбу. Как и следовало ожидать, вождь не дал в обиду одного из талантливейших специалистов по идеологической обработке Запада. Вскоре писателю позвонил Маленков и заверил в поддержке ЦК. Перегнувший же палку Головенченко [958] был удален из Агитпропа. Эренбургу вновь стали заказывать статьи, и, как по команде, угомонились его недоброжелатели. А в апреле 1949 года его послали на конгресс сторонников мира в Париж. Постановлением политбюро Эренбург в июне 1950-го утверждается заместителем председателя Советского комитета защиты мира и ему поручается «руководство делом пропаганды движения сторонников мира и организация в печати пропагандистских выступлений по этим вопросам». А вскоре его избирают вице-президентом просоветского Всемирного совета мира [959] .

Обласканный властью Эренбург превращается в годы холодной войны в главного глашатая антиамериканизма в СССР. Теперь он если и нападает публично на антисемитов, то только на американских [960] . Эренбург так основательно вошел в роль пропагандистского порученца Сталина, что впоследствии, в годы чутко предвосхищенной им «оттепели», не смог, несмотря на всю свою идеологическую гибкость и приспособляемость, полностью избавиться от благоприобретенного пиетета перед этой личностью, отмечая, например, что «Сталин по своей природе, по облюбованным им методам напоминает блистательных политиков итальянского возрождения» [961] .

Болезненно настороженной реакции советских властей на усиление еврейской активности внутри страны в значительной мере способствовала также хрупкая неопределенность отношений между СССР и Израилем. После скоротечного «медового месяца» уже в конце лета 1948-го появились первые признаки охлаждения между этими государствами.

Не успела советская дипломатическая миссия, впервые прибывшая в Израиль 9 августа, распаковав багаж, освоиться на новом месте, как уже 21 числа произошел весьма показательный инцидент. В тель-авивском театре «Габима» в тот день давалась опера «Тайс». Исполнив перед началом спектакля национальный израильский гимн, оркестр сыграл и американский, в честь находившегося в зале «особого представителя» президента США Дж. К. Макдональда, хотя тот был посланцем страны, официально не признавшей Израиль. Поскольку советский гимн так и не прозвучал, присутствовавшие там же советские дипломаты восприняли все это как провокацию и в знак протеста немедленно покинули театр. Примерно в это же время Б.Ц. Гольдберг, двумя годами ранее гостивший в СССР, писал из Нью-Йорка Феферу:

Тем не менее Советский Союз питал определенные иллюзии относительно политических возможностей ориентированных на него левых сил в Израиле, хотя коммунистическая партия этого государства получила в представительном органе первого состава (временном Государственном совете) только одно место. Правда, существовала еще надежда на союз коммунистов с левым крылом сионистско-социалистической партии МАПАМ, которым руководил бывший руководитель штаба «Хаганы», журналист М. Снэ (Клейнбаум) [963] . Этот общественный деятель тесно сотрудничал с советскими спецслужбами и поставлял им «ценный материал по вопросам внешней и внутренней политики» Израиля. Не случайно он был избран генеральным секретарем Лиги дружественных связей с Советским Союзом, которая стала действовать с августа 1948 года. Через эту организацию: Москва тайно финансировала своих друзей в Израиле, материальная поддержка которых осуществлялась и по другим каналам, в том числе и через международный фонд помощи левым рабочим организациям при совете профсоюзов Румынии. Осенью 1948-го Снэ выезжал в США для установления связей с левыми сионистами, которые поддерживали на тогдашних президентских выборах кандидата «прогрессивной партии» Г.Э. Уоллеса. А в начале 1952-го руководимой Снэ разведслужбой МАПАМ было сообщено советской резидентуре о внедрении контрразведкой Израиля в руководящие органы компартии Израиля 28 провокаторов [964] .

Однако несмотря на все эти старания, успехи просоветских сил в Израиле были весьма скромными. На состоявшихся в начале 1949 года выборах в Учредительное собрание из 120 предусмотренных в нем мест коммунисты смогли получить 4, а МАПАМ — 19. Причем эти и другие левые фракции даже не смогли сформировать «прогрессивный блок», так как в МАПАМ имелись влиятельные силы, которые наряду с осуждением американской политики на Ближнем Восток критиковали также внутреннюю политику СССР по еврейскому вопросу, в том числе за запрет на эмиграцию в Израиль. Ибо как правые, так и левые сионисты надеялись на то, что внешнеполитическая поддержка Израиля Советским Союзом будет логично дополнена официальным разрешением на эмиграцию оттуда евреев. Однако поскольку эти ожидания оказались тщетными, в Израиле поднялась волна антисоветской пропаганды. Одновременно израильские дипломаты в Москве развернули «незаконную деятельность, побуждая советских евреев к выходу из советского гражданства и выезду в Израиль» [965] . Именно так квалифицировались действия Израиля в официальном представлении властям этой страны, сделанном миссией СССР в Тель-Авиве 15 ноября 1949 г. Резкое похолодание в отношениях между Москвой и Тель-Авивом побудило следующего после Г. Меир израильского посла М. Намира срочно выехать в свою страну для консультаций.