Чтение онлайн

Однако созданию общества помешало то, что у отца родился сын, поздний ребенок, как называла его наша мать, не утруждавшая себя запоминанием имени новорожденного, который числился у нее по разряду всяческих недоразумений, причуд и нелепостей, на какие только способны люди, в том числе и те, кого приходится считать своими близкими. «Ну, как там этот поздний ребенок?» - спрашивала она с выражением невинного лукавства и притворного смирения на лице - так, чтобы до конца было неясно, кого она имеет в виду, новорожденного младенца или его великовозрастного отца, решившегося на такой шаг, которому невозможно найти разумное объяснение.

 Мы сдержанно улыбались в ответ, отдавая должное остроумию матери, осторожно переглядывались, уступая друг другу право что-нибудь произнести в ответ, хотя бы несколько бессвязных слов, но так ничего и не произносили, кроме самых неопределенных междометий, затягивавших спасительную для нас паузу. Мы надеялись, что для матери достаточно заданного вопроса и она не будет особо настаивать на ответе, опасаясь за свои расшатанные нервы, как она сама выражалась. Но мать с капризным вызовом настаивала, поощряла нас к тому, в чем якобы не видела для себя решительно никакой угрозы: «Рассказывайте, рассказывайте. Я в обморок падать не собираюсь».

Щадя ее самолюбие, мы рассказывали лишь о том, как отец терпеливо и усердно нянчится с ребенком. Рассказывали, как сам пеленает (не хуже патронажной сестры), посыпая тальком те места, где возникают опрелости, и как купает в ванночке, поставленной на два табурета. Льет из кувшина на голову воду, приговаривая: «С гуся вода – с нашего Ванечки худоба», вытирает сначала махровым, а затем вафельным полотенцем, завертывает в простыню, после чего долго причесывает и одевает. Рассказывали, как ему трудно, не хватает времени на занятия, на то, чтобы просто посидеть за письменным столом, раскрыть книгу с закладкой, углубиться в чтение, чтобы закладка переместилась хотя бы на десяток страниц вперед, чтобы после закладки оставалось меньше, чем было до нее (отца это всегда радовало, вызывало чувство самолюбивого удовлетворения) и прочее, прочее.

«Ах, бедный, бедный! Все это очень и очень трогательно, и мне его искренне жаль!» - восклицала мать не столько с жалостью, сколько с тайным удовлетворением, торжеством и даже оттенком злорадства. Злорадства, прорывавшегося в ее смехе, который она не могла удержать, хотя изо всех сил старалась, заслоняла ладонью рот и отчаянно хлопала себя по щекам, словно гримируясь перед зеркалом. Хлопала больно, до красноты, до разливавшегося пунцового румянца, как будто пытаясь оживить кровообращение или, наоборот, утихомирить, образумить себя, справиться с нервным тиком, от которого дрожала щека и подергивалось веко.

Но, торжествуя над отцом, упиваясь своей победой, она не подозревала (и мы об этом, разумеется, умалчивали), что для него вся эта возня с пеленками, ванночкой, полотенцами, все эти попытки уподобиться патронажной сестре были осознанной и желанной жертвой. А если и подозревала, то никогда бы не призналась, что была бы несказанно счастлива, если бы такую жертву он приносил ради нее. Напротив, мать постоянно повторяла, что никогда бы не позволила ему, никогда бы не допустила… «Нет, нет, я бы сама всем пожертвовала, я бы костьми легла, но его бы от всего этого оградила», - говорила она так, чтобы не возникало ни малейшего сомнения в искренности ее слов, чтобы все были убеждены, что уж тут-то ей можно смело верить.

И все это лишь из-за того, что жертву он приносил ради другой. Приносил не только потому, что безумно любил своего младшего сына, дорогого Ванечку, но и потому, что, обожая молодую жену, стремился оградить ее от излишних забот и создать ей все условия для счастливого материнства. Материнства, наполнявшего ее любовью, тихим восторгом и умилением.

И все это понимали.

Всем казалось, что не могло быть иначе, настолько расцвела после рождения сына его молодая жена, - расцвела той красотой, которую придает именно материнство, благополучные роды, кормление грудью, а главное – любование своим ненаглядным чадом. Если раньше ее движения бывали резки и сама она казалась слегка угловатой, то теперь все в ней как-то сгладилось, округлилось, приобрело соразмерность и завершенность. Нежно-золотистая кожа словно бы высветилась изнутри, в зеленоватых, фисташкового оттенка, глазах заиграла влага, и парной, молочный запах, казалось, исходил от всего ее тела, особенно когда она надевала простые ситцевые платья и перекидывала на грудь косу. «Ну, просто мадонна с младенцем! Да ради нее можно всем пожертвовать!» - говорили те, кто ее видел.

И отец соглашался со всеми, охотно им вторил, в угоду им изображал себя счастливым и старался показать, что осчастливила его именно жертва. Но мы-то видели, что он не был счастлив, иначе не повторял бы с печальной усмешкой одну и ту же фразу: «Святой Кондратий, воспитатель облаков». «Кто такой этот Кондратий?» - спрашивали мы с Евой, пугаясь чего-то чуждого нам, странного и непонятного, заключенного в этой фразе. «Да был такой святой», - отвечал отец с той же усмешкой, которую он силился обратить в сияющую бодрую улыбку, но усилий хватало ненадолго, и улыбка становилась смущенной и извиняющейся, словно ему самому было за себя стыдно. «И что же он, воспитывал облака?» - продолжали мы учиненный ему допрос.
– «Да, воспитывал, поэтому его с облаком и изображали».
– «Значит, и ты такой же воспитатель?» - «О, нет, увольте! – Отец вскидывал руки, не желая мириться с той ролью, которую ему приписывали.
– Я больше облака не воспитываю. Я воспитываю сына».

Тут-то мы и замечали, что отец ужасно страдал, поскольку среди всего прочего пожертвовал и тем, чем жертвовать было нельзя. Он запрезирал бы себя, если бы стал делить свою жертву на то, что нельзя и что можно, приравнял запретное к разрешенному. Нет, они были не равны, и это означало, что жертвовать можно всем, решительно всем без всяких исключений. Подобная уверенность спасала его от презрения к себе, но это неравенство ему мстило. Жертва оборачивалась для него добровольным самоубийством, и он чувствовал, что она не спасает, а неотвратимо губит.

Страдал же и мучился отец из-за того, что забросил свою метеорологию, перестал вести наблюдения, следить за показаниями приборов и даже на барометр за окном не смотрел, отворачивался, чтобы отречение от любимых занятий было полным, не оставляло лазейки ни для каких соблазнов. Если раньше он вел обширную переписку со своими коллегами и единомышленниками по всему миру, то теперь и на их письма отвечать перестал. Он даже не читал их. Нераспечатанные они лежали на столе – целая гора писем, на которые он тоже не смотрел, хотя и не позволял мне отклеить от них марки и вообще тронуть, прикоснуться, взять в руки и тем самым нарушить царивший на столе беспорядок: «Пожалуйста, оставь. Я тебя прошу».

Беспорядок стал ему гораздо дороже порядка, который он некогда усердно наводил на столе, сам вытирал пыль, расставлял фотографии, стаканчики для карандашей, добиваясь строгой симметрии меж ними. Но порядок можно было нарушить, и отец не слишком сердился из-за этого, а вот беспорядок – нельзя. «Можно я хотя бы пыль у тебя вытру?» - спрашивала Ева и тотчас сдавалась, брала назад свой вопрос, делала вид, будто и не думала его задавать, посылала ему тысячу воздушных поцелуев, лишь бы только задобрить, утихомирить, не дать разбушеваться (во всяком случает, так она сама мне все описывала).

Словно назло самому себе отец внезапно решил заново обставить квартиру и потратить на мебель деньги, накопленные для покупки воздушного шара. Это была его давняя мечта – купить воздушный шар для метеорологических исследований, замеров и наблюдений. И вот, казалось бы, она могла осуществиться, эта заветная мечта, поскольку денег вполне хватало, и оставалось лишь связаться с продавцами, еще раз съездить и посмотреть, но он решил, что мебель нужнее, и отговорить его было невозможно. Его молодая жена испробовала все средства, чтобы внушить ему: нет никакой необходимости менять мебель, старая еще не отслужила свой срок, да и к тому же к ней привыкли, но отец ее не слушал, считая, что она отказывается ради него, ради покупки воздушного шара. Тогда она попросила нас с Евой его убедить, но как мы ни старались – все впустую. Отец уже присмотрел новую мебель, рассчитал, спланировал, что и куда поставить, и ждал лишь очередного завоза, чтобы разом купить все необходимое, и раздвижной овальный стол, и резной буфет, и кровать с никелированными шариками, и диван.