Чтение онлайн

Вот тогда-то и свершилось то, что мы с Евой сочли чудом, а Дуняша (так звали жену отца) назвала исполнением желаний, сказав об этом так: «То, чего очень-очень хочешь, всегда сбывается».

Однажды отец все-таки взял со стола письма, словно его подтолкнуло к этому что-то неосознанное, в чем он едва ли отдавал себе отчет, но чему невольно подчинялся, словно зову внутреннего голоса. Он стал рассеянно, без всякой видимой цели перебирать их и вдруг наткнулся на письмо в необычном голубом конверте, без марок, с выведенным каллиграфическим почерком адресом. На штемпеле угадывалась фигура, изображенная так, как обычно изображают святых: голова была окружена сияющим нимбом, за спиной блистало всеми красками рассветное облако, освещенное восходящим солнцем, а понизу прочитывалась надпись: «Святой Кондратий, воспитатель облаков».

«Откуда здесь это письмо? Я такого не получал, - сказал отец, с недоуменным вызовом глядя то на меня, то на Дуняшу. – Это не вы принесли?» Мы ответили, что не приносили. «А как же оно сюда попало в таком случае?» - «Мы не знаем».
– «Странно. Может быть, почтальон приходил без вас?» «Нет, я постоянно дома. Да и как он мог без нас оставить письмо!» - ответила Дуняша, а я промолчал, словно мне нечего было добавить. «Что ж оно в форточку влетело, это загадочное письмо? Или неким образом материализовалось, как чья-то посланная на расстоянии мысль?» - Ему словно бы доставляло удовольствие выдвигать самые невероятные, даже нелепые предположения. «Может быть, и материализовалось», - сказал я, чтобы не молчать и не выглядеть бессловесным истуканом, когда в доме творятся столь чудесные и совершенно необъяснимые вещи. «Может, и влетело», - добавила Дуняша и, склонив голову, замолчала, чтобы ничего больше не говорить. «Материализовалось, влетело – цирк! – пробормотал отец, надрывая конверт и вчитываясь в строки письма, и вдруг воскликнул так, словно его озарило и ему открылась истина, которую он мучительно долго искал: - Цирк! Цирк!»

Конечно же, никакую мебель отец покупать не стал, чему мы были безмерно рады. Разумеется, мы не выражали эту радость вслух, удерживались от неуместных восклицаний (заслоняли ладонью рот), готовых вырваться по такому случаю, и при отце скромно и безучастно опускали глаза, тем самым внушая, что его решение принимается нами как должное. Но все же тайком от него обменивались взглядами, в которых прочитывалось высшее удовлетворение тем, что мы избавлены от грядущего нашествия громоздких стульев, стола, буфета и дивана и прочих чудовищ, выдававших себя за новую мебель. А кроме того, мы надеялись, что теперь-то наконец сбудется заветная мечта отца и у него появится… мы даже не произносили это слово, а руками очерчивали в воздухе нечто большое, округлое, загадочно соотносимое с тем воздушным шаром, который поможет ему проводить столь важные для него эксперименты, исследования и замеры.

При этом мы на минуту зажмуривались, словно нам не удавалось справиться со сладким изнеможением, возникающем при мысли: ах, скорее бы!.. скорее бы это произошло и мы смогли бы присутствовать при установке приборов в корзине, наполнении газом и запуске воздушного шара, который под наши восторженные крики устремится к облакам.

Отцу не хотелось разочаровывать нас. И он согласно кивал, обещая, что все, конечно же, так и будет, как мы себе представляли, как нам грезилось в разгоряченном воображении (шар поднимается выше и выше, а в приборах что-то посверкивает и попискивает). Сам же как-то не спешил с покупкой, откладывая ее на неопределенное время и в ответ на наши нетерпеливые вопросы неизменно повторяя: «Теперь уже совсем скоро. На следующей неделе». Между тем следующая неделя наступала, а отец вновь не торопился с выполнением обещанного, что, вообще-то говоря, не было на него похоже, тем более что обещанное имело прямое отношение к метеорологии. Но он изображал из себя забывчивого, рассеянного, вспоминающего о данном слове лишь для того, чтобы слезно покаяться в том, что снова его нарушил. 

Зато отец пристрастился к тому, что, казалось бы, не имело с метеорологией ничего общего и выглядело некоей пародией на серьезные научные занятия, - к цирку, в котором раньше не только не бывал, но словно не догадывался о его существовании. Я не помню, чтобы он вообще произносил это слово до того, как получил письмо в голубом конверте, а если бы услышал его, то, наверное, воспринял бы как иностранное. Может быть, даже полез в словарь, зашелестел страницами. Во всяком случае, первые несколько минут наверняка не мог бы вспомнить, что оно означает.

А тут он словно вспомнил, прозрел, догадался, причем его пытливый интерес свидетельствовал, что он чуть ли не приравнивает цирковые фокусы к самой строгой науке.

Началось с того, что отец стал расспрашивать нас, какие сейчас в цирке показывают трюки, какие выступают клоуны, акробаты, канатоходцы, воздушные гимнасты, дрессировщики зверей и т.д. Особенно его интересовали фокусники и гипнотизеры – те, кто облачены в черные фраки и маски. Он хотел получить от нас сведения, кто из них особенно известен или даже знаменит, кому больше аплодирует публика, а главное, чьи номера не просто свидетельствуют о ловкости рук, совершающих те или иные манипуляции, но неким образом, ускользающим от внимания обычного зрителя, обнаруживают знакомство с достижениями современной науки.

Озадаченные этими вопросами, мы с Евой ничего не могли ему ответить. И я, и сестра лишь с застенчивым недоумением пожимали плечами, улыбались боязливой, извиняющейся улыбкой и неловко переминались на месте, поскольку в цирке, собственно, никогда и не бывали. Даже в детстве нас туда не водили – так же, как и в зоопарк, словно стараясь уберечь от чего-то грубого, натуралистичного, вульгарного, площадного, не преображенного высоким искусством.

И не водили именно по вине отца, который теперь, как будто забыв об этом, ждал от нас откровений о цирке.

Мы так ему и ответили: «Откуда нам все это знать, если ты сам отбил у нас всякую охоту к цирковым представлениям?!» Отец задумался, несколько смущенный тем, что от нас услышал, и был вынужден с нами согласиться: «Что ж, пожалуй, вы правы. Я действительно вас как-то не поощрял». Но он не отказался от своих намерений и попросил нас непременно побывать в цирке, чтобы потом отчитаться перед ним обо всем увиденном.

И мы с Евой купили билеты на ближайшее представление.

Старый цирк у нас сгорел несколько лет назад, а новый построили на Шаляпинском бульваре, рядом с гостиницей, где останавливался некогда великий артист, приезжавший к нам с гастролями. Туда-то мы с Евой и отправились в воскресенье (представления давали лишь по выходным дням). Не сказать, чтобы цирк нас увлек, покорил, заставил забыть обо всем на свете, но мы доблестно высидели всю программу, аплодируя артистам и посасывая оранжевые леденцы, купленные в буфете. Кое-что даже зарисовали в блокнот, хотя не очень-то владели карандашом, заштриховывая те участки бумаги, где рисунок явно не получался, а затем каждый из нас обо всем поведал отцу. Тот поблагодарил нас обоих, но поблагодарил как-то сдержанно и уклончиво, как режиссер после спектакля благодарит артистов, чтобы устроить им разнос на следующий день. Вот и нам было заметно, что отец удовлетворен не полностью, чего-то ему не хватает, недостает, о чем свидетельствует несколько принужденная улыбка и виноватый опущенный взгляд.

Поэтому мы пообещали, что еще разок побываем на Шаляпинском бульваре, а может быть, даже съездим в соседний Никольск, где недавно открылся большой цирк.

Отец попросил нас непременно выполнить это обещание, и вскоре мы побывали, а потом и благополучно съездили. На этот раз он, по его собственному признанию, выудил из наших отчетов нечто весьма ценное – истинный перл, как он выразился. От радости отец даже потирал руки, смеялся, дурачился и старался удержать на вытянутом пальце поставленный вертикально двухцветный карандаш, словно и сам показывал некий фокус. Я спросил отца как снисходительный свидетель его радости: «Если для тебя все это так важно, то почему бы тебе самому не побывать в цирке?» Он ответил, по-прежнему следя за тем, чтобы карандаш на пальце сохранял равновесие: «Во-первых, я не могу надолго оставить маленького сына, а во-вторых…»

Тут карандаш все же упал, отец нагнулся за ним, долго нашаривал под диваном, куда он закатился, и начатая фраза повисла в воздухе, осталась незаконченной. Но наступил срок, и я наконец понял, что она означала.

Когда Ванечке исполнилось пять лет, отец стал водить его в цирк, на Шаляпинский бульвар. Он покупал билеты на лучшие места, откуда все было прекрасно видно, усаживал сына рядом с собой, обнимал, притягивал к себе, чтобы тот чувствовал его близость среди огромного множества народа, сам смотрел во все глаза и наслаждался тем, как заворожено смотрит на арену Ванечка. Тогда же он начал объяснять ему кое-что из метеорологии, рассказывать о ней в самой доступной форме, создавая иллюзию, что метеорология это… ну, нечто вроде цирка, способное так же удивить, восхитить и увлечь.

Рассказывал он и о царстве пресвитера Иоанна, о хрустальной башне и прочих чудесах, которые там можно встретить. И, конечно же, отец бесшабашно и шутливо уверял, что когда-нибудь Ванечка там побывает, - разумеется, вместе с ним, его вожатым. Ни я, ни Ева таких обещаний от него не слышали и поэтому изображали непроницаемую безучастность, означавшую, что мы слегка ревнуем. Отец же смеялся и отвечал на это, что непременно возьмет и нас с собой, ведь мы для него… верные и незаменимые помощники.