Чтение онлайн

Только благодаря усердию и глубоким познаниям Кристофера Толкина, сына автора, этот труд был приведен в более или менее упорядоченный вид и опубликован под названием Сильмариллион четыре года спустя после смерти автора. По иронии судьбы в процессе переработки потерялся один из важнейших элементов — прямое признание связи между отцом и сыном в исследовании прошлого. Эльфвине исчез бесследно; остается только Элендиль, что обеспечивает подобающую родословную Арагорну. Однако сыновняя благодарность Толкина была глубокой и искренней. В одном из писем он писал: «Связь между отцом и сыном заключена не только в бренной плоти: наверняка есть в ней что–то и от aeternitas [13] » (L 45). Его собственный отец, Артур, был отнят у него смертью, когда Толкину исполнилось четыре, вскоре после того, как он с матерью пересек Атлантический океан, отделяющий Англию от Южной Африки. Нетрудно усмотреть связь между тоской Толкина по отцу, оставшемуся в далекой стране, которую сам он едва помнит, с тоской по морю, переполняющей его легенды, и увязать их с тягой к древнему миру, который был отнят в незапамятные времена.

Я не пытаюсь «истолковать» истории, хотя такое истолкование, вероятно, отчасти объясняет их притягательность. Тем не менее в таком контексте новый уровень смысла обретает фраза, которую я процитировал мимоходом: «В центре цикла стоит человек по имени Артур». Отношения Толкина с отцом стали для него мистической связью с его собственным прошлым и прошлым его народа, связью с коллективным бессознательным, с корнями древа истории. Через это звено между поколениями жизнь и надежда передаются от отца к сыну, и оно же открывает путь назад, через память и язык, от современного мира — в мир, подробно описать который можно только в мифе.

Во вступительной заметке к изданию книги «Дерево и лист» 1964 года (куда вошло знаменитое эссе «О волшебных сказках» и притча «Лист работы Ниггля») Толкин упомянул про «раскидистый тополь», послуживший ему вдохновением для знаменитой притчи.

Здесь больше, чем просто сентиментальность. В прямом смысле слова Толкин наделял тополь (или сов) человеческими чувствами и сознанием, но для него дерево было осязаемым и живым, как мало для кого другого. Толкин умел увидеть в созданиях природы глубокий смысл, которым наделено все сущее, ибо оно уходит корнями в замысел Господен, а Господь не создает только ради того, чтобы заполнить пустое место. Он творит в силу некоей причины, и высшая причина творения — это любовь. Все сущее, в особенности все живое, — это слово, символ, откровение. Все на свете — это нота или тема в великой музыке. В любом случае, все они — больше чем просто сущность сама по себе, то есть больше, чем то, что является взгляду большинства людей.

Символические смыслы дерева самоочевидны для многих народов и культур. В христианском и иудейском Писании дерево или деревья помещены в центр рая. В скандинавских легендах, милых сердцу Толкина, говорится о Мировом Древе Иггдрасиле, ствол которого проходит через самое сердце Средиземья. Ветви Иггдрасиля, великого Ясеня, поддерживают Девять Миров и достигают небес над Асгардом, корни уходят в Хель, а у подножия его бьет источник мудрости. На этом древе бог–отец Один (Воден) висел израненным девять дней и ночей, прежде чем познал великие тайны и воскрес. «Средиземье» (Мидгард) названо так, потому что находится между небом и адом.

Древо сказаний тоже соединяет все миры. Источник мудрости для тех, кто повиснет на нем, оно растет неспешно, постепенно, органично. Так же растут мифы и легенды, так растет предание. Так рос толкиновский легендариум. В хорошую погоду крона пышнеет на глазах. Иногда сучья обрезают или ветки сами отламываются в грозу; сегодня дерево одевается в зелень, завтра покрывается цветами или плодами, но всегда и в любое время в нем струятся сок и дух, благодаря которым оно живет. Это не просто составные части — почва и минералы, солнечный свет и вода. Рядом с одной из оксфордских церквей высится дерево, которое было молодо во времена короля Артура и, вероятно, доживет до его возвращения. Оно простояло на своем месте 1500 лет — видимо, это самый древний из жителей Оксфорда.

В «Листе работы Ниггля» Толкин использует образ дерева как своего рода метафору, что позволяет нам понять, как именно автор воспринимал собственное искусство и его значимость в своей жизни. Нечто вроде пространной притчи или аллегории. Во вступительной заметке Толкин сообщает, что однажды он проснулся с готовой историей в голове и тут же ее записал. Случилось это около 1939 года, когда (по его собственным словам) он почти отчаялся выяснить, что именно сталось с Гандальвом и кто такой Бродяжник. Хоббиты уже добрались до Бри; автор понятия не имел, продвинутся ли они дальше. В ушах его, надо думать, эхом звучало брюзжание ученых коллег: нечего тратить силы и время на какие–то там сказки. Надвигалась война.

Притча рассказывает о художнике–любителе по фамилии Ниггль и о его соседе по фамилии Пэриш. Ниггль трудится над великой картиной; на ней изображено гигантское дерево на фоне горного пейзажа. Как рассказывает Толкин, все началось с попытки изобразить один–единственный лист, трепещущий на ветру. Ниггль, разумеется, символизирует автора. Его фамилия подразумевает прозаическую, приземленную, рутинную суть творчества [14] . Словосочетание «лист на ветру», возможно, пришло из англосаксонской поэзии, с которой мы уже сталкивались. Толкин, по всей видимости, часто ощущал, что вся его жизнь растрачивается на пустячные текстовые мелочи, тогда как неохватные горизонты Сильмариллиоиа с незапамятных времен ширятся в его сознании, и их еще только предстоит воплотить. (Читатели «Истории Средиземья» отлично себе представляют всю масштабность этой возни Толкина с мелочами!)

Сосед Ниггля, мистер Пэриш, разумеется, воплощает всех тех, кто посягает на время художника и отвлекает от миссии (в его собственном представлении). Как христианин, Толкин считал, что каждый из таких людей представляет Христа, как члена христовой «паствы», и принимал обязанность «возлюбить ближнего как самого себя», возлагаемую на него Евангелием. Однако почти все требования Пэриша кажутся пустячными, в особенности — преувеличенные жалобы на болезнь; из–за них сам Ниггль простужается и умирает, не закончив работу.

Толкин рисует смешной автопортрет, в котором все мы в той или иной степени могли бы опознать себя. Многие из нас настолько убеждены в своей значимости, что чужие нужды кажутся менее важными: нередко самые обычные любезности вроде светской беседы или болтовни о том о сем оказываются тяжкой повинностью. Охваченный вдохновением художник в этом отношении еще несноснее прочих.

Значительное место в притче отведено аллегорическому описанию посмертного состояния, именуемого чистилищем. Поскольку именно это католическое учение стало во времена Реформации яблоком раздора, стоит отметить, что Толкин изображает чистилище очень логично и убедительно. Со всей очевидностью, это что–то вроде лечебницы. Как много времени занимает исцеление, никому неведомо; за гробом привычные единицы времени уже неприменимы. Можно сказать, что последнее очищение происходит непосредственно в миг смерти. Толкин повествует, что Ниггля поместили в Работный дом на целый век или около того, не без иронии обыгрывая расхожее представление об отбываемом в чистилище сроке. Как образованный католик, Толкин знал, насколько оно ложно. Цель Работного дома — не наказать Ниггля. Там учат «делать одно дело за раз», пока человек не станет «внутренне более спокойным».

Потом совесть Ниггля придирчиво освидетельствует Святая Троица (три таинственных Голоса, звучащие во тьме). Воля, добрая в своей основе, несмотря на скверный характер, брюзжание, обиды, в итоге засчитывается в его пользу. Для католиков чистилище — это состояние тех, кто спасся, «но так, как бы из огня» (1 Кор 3:15). Суд над душой Ниггля уже состоялся, хотя в притче он готов выслушать приговор только тогда, когда очищение практически завершилось.

Теперь его восприятие мира отмыли добела, и Ниггль обрел способность видеть все сущее как «дар» из рук Божьих. Его отсылают в солнечный свет. Загородный поезд, поданный специально для него, привозит Ниггля в неожиданное место — в тот самый пейзаж, который он старался нарисовать. Дерево закончено. Оказывается, на земле важно не достижение художника, неизбежно обреченное на гибель, но намерение, которому суждено осуществиться в небесах. Мало того, самые лучшие фрагменты Дерева — не те, которые Ниггль рисовал, ни на что не отвлекаясь, но те, в создании которых сыграли роль его отношения с назойливым соседом.