Тайны Иномирска
Шрифт:
«Почему так?» изложил свой вопрос в форме очередной смс я. «Официальные новости ещё ладно, понимаю, но всё остальное — не очень. Или ваши ололосы как-то шифруются?»
«не не не совсем», отвлеклась от рассылки точек моя персональная палочка-выручалочка. «есть мирлюдей и есть мирне не нелюде е е ей. каждый со своими … … … ??? этимисамыми сен-дже-ра-ми. вернонаписала?»
Ага, значит, существует отдельная соцсеточка, специально для НЁХов, где обсуждаются подобные вещи.
«Подключишь?» с надеждой спросил я. «Знаю, знаю, вы с Рейджем считаете, будто ололосы через месяц отстанут, но… Мы с Идой встряли в вашу паранормальность по уши».
«твояправда», признал Ночной-Кошмар-Любой-Техники. «ачто пишут по по повашим технологиям?»
«Много чего», не стал скрывать я. «В основном, всякий бред по типу неисправностей, разъедающих железо букашек, американских террористов и жутко тайных речных глубин. Тел не нашли и не найдут, они ведь сожраны тем Ктулху Фхтагном, останков теплохода — тоже. Неделька-другая и забьют окончательно, включив происшествие в какие-нибудь «Тайны XXIвека». Фигня на палочке, в общем».
«при_и_и_скорбно», согласилась Фэй. «ладноярешила. приходи часа черездва… … …подключутебяксети или как вы тамэтоназываете. Заодно покажешь мне какувас … … фото добавлять? пригодится я я я как раз новыевозможности осваиваю».
«Замётано», отправив последнее сообщение, я закрыл браузер и принялся сверлить взглядом игровую библиотеку.
Игры частенько спасали меня от унылой повседневности, щедро восполняли недостаток впечатлений и награждали за любой чих, отчего я чувствовал себя невъебенно значимым. После смерти мамы они стали, вдобавок, мостиком в другие миры, где было так приятно и удобно прятаться от ужасов ИРЛ.
Наверное, я поступал неправильно и вместо того, чтобы столкнуться с действительностью лицом к лицу ссыкливо убегал прочь, жмуря глаза, смыкая губы и прикрывая уши на манер популярного обезьяньего трио «отрешённости».
Не вижу, не слышу, не скажу.
Батяня спасался иначе, по будням хлеща пиво ящиками, а по выходным глуша водку. Пил и всё смотрел, смотрел на мамин автопортрет, висящий на стене и, хватаясь за голову, выл: «За что? За что?» Мамин рисунок, естественно, не отвечал и наутро батя, похмелившись, шёл на работу — если будни или дрых до самого вечера — если выхи.
А я лишь плотнее закрывал дверь и спасался наушниками, по-прежнему не желая ни думать, ни предполагать, ни тем более, вспоминать. Ведь именно я тогда нашёл её, уже холодную, в ванной комнате. Окровавленный нож валялся рядом, на кафеле, как бы укоряя меня в том, что я не подоспел вовремя.
Не увидел, не услышал, не сказал.
Предсмертной записки — нет, внятного мотива — нет, какого-либо понимания о том, как нам с батей жить дальше — тоже нет. Ничего нет, кроме успевшего за год поднадоесть: «За что? За что?», изрыгаемого по ночам вусмерть напившимся батей и следующими за однотипными вопросами пьяных рыданий.
Засрали мы хату, конечно, знатно, но ни меня, ни батю не особенно волновал свинарник, в который превратилась квартира. Мы горевали. Отчаянно, горько, истово — как умели. Только его горе находило отражение в сотнях литров выпивки, а моё — в обещавших забвение игровых мирах, ненадолго притуплявших душевную боль.
Двумя бодрыми колобками мы катились вниз по социальной лестнице, когда вдруг перед отцом встала уже реальная угроза увольнения. Передо мной встала такая же реальная угроза отчисления за многочисленные двойки, прогулы и хамство, навеки запечатлённое классухой в дневнике поведенческими колышками.
«Харе распускать нюни!» пьяно икнул в тот роковой для нас час батя, отвешивая мне крепкий подзатыльник. «Гляди, как засрались! Эх, видела бы нас сейчас Танька… Её-богу, почище сидоровых коз выдрала бы, всё вылизать заставила!»
Тем и кончился наш годовой траур.
Жухлые, изломанные, кривые ростки осознания пробились сквозь тонны мусора и успевшее расплодиться тараканье: «Мамы больше нет». Она никогда не появится на пороге, не встряхнёт роскошной шевелюрой, не произнесёт звонким голосом: «Ну, мужчинки, как вам розыгрыш?» Никто не взъерошит волосы, не пожурит мягким голосом: «Вадь, сходи траву, потрогай, что ли… совсем плесенью с этими своими игрушками покроешься».
Никогда, никогда, никогда.
Татьяна Николаевна Стрельцова ушла навеки, оставив нас с батей двумя сиротами, не приспособленными к восприятию такой реальности. Ушла, тихонько притворив дверь и заставляя нас, живых, мучиться никчёмными вопросами разряда: «Зачем?» и «Почему?», ответов на которые нет и не предвидится. Не по-христиански, вдобавок, заставив нас с батей напоследок пересраться со всеми батюшками района.
Война религий, хуле.
Они, видите ли, не имеют права хоронить самоубийц на территории кладбища, только за оградкой. А лучше где-нибудь в лесу, чтоб не смущать… вот именно, блядь, кого не смущать?! Других покойников? Так им однохуйственно, лежат себе, гниют потихонечку.
Чего мы только с батей не выслушали, пока этим бородатым тварям в рясе на лапу не дали!..
Как дали — сразу и местечко на кладбище отыскалось. Правда, не на Староиномирском, которое недавно объектом культурного наследия народов России заделалось, а на Новоиномирском, но и то хлеб. Ездить за три пизды, конечно, но всё лучше, чем перегавкиваться со «служителями Божьими» или кем они там себя возомнили.
Думаете, на этом всё? Ха-ха-ха… ха-а… если бы.
Нам выдали целый перечень того, что «можно» и что «нельзя», затребовав соблюдать всё и разом. Слёзы и скорбь — ни-ни, поцелуй на прощание — ни-ни, христианская атрибутика — ни-ни, живые цветы — и те нельзя приносить, только искусственные.
«Вовек не достичь престола Господнего матушке вашей», напевно растолковывал старенький батюшка из расположенной по соседству церквушки, куда я, в смешанных чувствах, пришёл за ответами. «Господь единственно срок жизни нашей земной мерит, она же посмела Его воле противиться. Вопреки воле Творца Небесного пошедши, на мучения обречена в Чистилище вечные. Никогда не обрести покоя ей, не прийти к Вратам Райским».
«И этому пидору она каждую неделю заносила на строительство храма», брезгливо думал я, разворачиваясь и уходя из ставшей враз недружелюбной церкви с суровыми, однотипными ликами святых, укоризненно глядящими на меня из каждого угла. «Храм не храм, но на пристройку тех денег точно хватило бы… Тьфу!»
Наплевав на грозящих всяческими карами попов, мы с батей установили маме нормальный памятник со строго-настрого запрещённой «христианской атрибутикой», а весной посадили на могилке обожаемые мамой бархатцы. Слёзы тоже лили, не стесняясь, потому что любили. Со всякой мишурой церковной осечка разве что вышла — не хотели её ни отпевать, ни просто молиться за упокой души.