Чтение онлайн

Вот ведь еще какая штука, оказывается. Нерегулярность присуща сложным процессам. Для нормального человека хаос – это непознанное и неназванное, опасность непредсказуемости и ненадежности.

Однако, похоже, то, что мы называем хаосом, это тоже миропорядок, но не наш, а параллельный, и, проникая в него и его осознавая, мы участвуем в каком-то первичном или вторичном вселенском энергообмене. Или в информационном обмене, который с энергией связан каким-то опосредованным способом.

Услышать, увидеть, почувствовать в хаосе похожесть, родство, созвучие – первый и самый главный шаг любого творческого процесса. Видения и образы, которые рождаются в эти моменты, ошеломляют своей беспредельностью и многозначностью.

Причины и следствия сцепляются между собой в самом невероятном сочетании. Хаос как бы открывает нам через свои пространственно-временные вибрации новые варианты и способы пространственно-временных ощущений и образов.

Хаотические процессы, реализуемые сначала в воображении, а потом в действительности, структурируют, то есть творят, мир. Творческий человек становится как бы посредником между космосом и хаосом, между аккумулированной, связанной энергией плотной материи-вещества и свободной энергией Вселенной, которую мы почему-то называем хаосом.

Если каждый конкретный акт такого посредничества кажется случайным, он является фрагментом коллективного устремления, и сумма этих свободных, интуитивных актов, внешне беззаконных и возмутительных, вдруг оказывается естественной и красивейшей картиной вечно изменяющегося мира.

Всё, что случилось сегодня с Ольгой Николаевной, не поддается никакому логическому объяснению. И ведь всего-то и было по началу – купила колготы, купила пачку салфеток и коробку крапивы сушеной, чисто в косметических целях, и купила еще 'Кысь'.

Давно хотела с Толстой познакомиться, всё руки не доходили, нет, в смысле почитать Толстую, а не пообщаться, пообщаться то вряд ли удастся, она, говорят, на тусовки не ходит, не в передачу же к ней залазить. Хотя, если бы было желание, можно бы и в передачу, но светиться в этот раз совершенно ни к чему.

Вот тут оно и произошло. Выходя из подземного перехода на тверской, на ровном месте, никаких наледей или снежных куч, Ольга вдруг ощутила, что земля как-то становится ближе. В смысле, поняла, что падает, и не поняла, почему, каблук не сломался, нога не подвернулась, просто наступило состояние свободного падения.

Но не завершилось. Два молодых человека ловко ухватили Ольгу Николаевну на середине траектории под руки, и прочно утвердили в нормальном вертикальном состоянии.

– Девушка, осторожнее, – только и прозвучала реплика, и молодых людей как бы и не стало, Ольга даже и разглядеть их не успела, просто преисполнилась толикой благодарности, хотела улыбнуться, а улыбаться то уже и некому оказалось.

Зато в 'Кысе' оказалась записка. В гостинице, естественно, обнаружилась, не сразу же на улице Ольга стала 'Кысь' проверять. Сразу за обложкой, перед первой страницей. В магазине никакой бумажки в книге не было, она пролистала тогда книгу у прилавка, а потом не выпускала из рук до самого помещения книги в сумочку, между аптечными пачками и колготками.

Ну не могли молодые люди засунуть эту записку, никак не могли, это же надо было открыть сумочку, достать 'Кысь', открыть 'Кысь', положить записку, закрыть 'Кысь', положить в сумочку, закрыть сумочку. А больше вообще никаких случайностей в пути до гостиницы, до самого номера не возникало, не могло возникнуть.

Или записка, а на ней была строчка цифр, скорее всего телефон записан, гелевыми чернилами на страничке из блокнотика в клеточку, сама в книге материализовалась, или сам момент падения был гораздо дольше, чем показалось Ольге Николаевне, что-то вроде кратковременной потери сознания, на время, достаточное для открывания сумочки и засовывания записки в книгу.

А вот звонить по этому телефону она не будет.

Если они такие ловкачи, то сами позвонят, или другим каким образом свяжутся, если уж оно им так надо. А кто это они, даже и гадать не хочется.

И записка пусть так в книжке и лежит, как бы необнаруженная.

У меня тут местами и временами в тексте выскакивают разные упоминания национальностей, да и рас некоторых, но это не по злобе совсем, и нет в этом никакого расизма, нацизма и прочих измов, это просто попытка переосмыслить одну бытующую теорийку о том, что сущность человеческого существования, простите за тавтологию, в смысле, сущность того, чем человек может в жизни прославиться, определяется не только и не столько генами, даже в большей степени она определяется мемами.

А взаимодействие генов и мемов, в смысле такое нетривиальное взаимодействие, как раз и даёт самые интересные крайности. Вот к примеру две наши крайности. В смысле два наших солнышка. Пушкин и Лермонтов.

Один, сами понимаете, гены имел какие, а другой тоже как бы и не местный, Лермонт-то тоже прибыл не отсюда тоже, видимо, гены имел не совсем характерные для данной местности, а вот мемы, или мимы – у одного Арина Родионовна позаботилась, другому тоже надо понимать было кому мозги вправить, в смысле посеять обильный и качественный посев, вы поняли, о чем я.

Так что не по злобе я вопрос национальный и даже расовый поднимаю, а из любопытства и из чисто научного интереса. Тем более что всё это очень сильно, как я полагаю, влияет на объективную реальность. Просто не может не влиять.

В природе существуют два замечательных инструмента – рубанок и пассатижи. Вы скажете, что их люди придумали и сделали? Наверное, вы отчасти правы. Потому что ни рубанки, ни пассатижи на грядке не растут. Их поэтому приходится делать руками.

Вы когда-нибудь делали руками пассатижи?

А я делал, мне судьба уготовила такой подарок судьбы в девятом классе на уроке труда. Еще у нас был такой замечательный трудовик, Карп Иванович, но это никакого отношения к тому, что по сюжету происходит, не имеет, так, совершенно излишняя и бесполезная информация.

Хотя никакая информация бесполезной не бывает в принципе, потому что нормальному цивилизованному человеку надо про пассатижи знать всё. Даже то, что какой-то Карп Иванович мог много лет назад, в прошлом веке иметь какое-то отношение к каким-то отдельным уникальным пассатижам ручного изготовления.

В общем так, про пассатижи я знаю всё. Я их сам, вот этими вот руками почти до конца доделал, и доделал бы до самого конца, если бы одна половинка пассатижей, кажется левая, не вырвалась из зажимных тисков сверлильного станка и не разворотила мне пол указательного пальца на левой руке так, что меня пришлось транспортировать в травмпункт и там зашивать эти полпальца специальными медицинскими нитками, которые через неделю из указательного полпальца левой руки у меня вытаскивали.

А шрам – вот он. На указательном пальце левой руки, за столько лет он стал такой симпатичной белой полоской. Когда я на него смотрю, я сразу вспоминаю про пассатижи.