Тексты без страха и упрека. Превращаем магию в систему
Шрифт:
• Забегания вперед, конечно! Всякие «Ей предстояло это узнать», «…навсегда уходящее от Михаила Александровича солнце…», «Внимательный читатель наверняка заметил…» позволительны именно автору. Но добавим также, что современному читателю такие игры уже не столь симпатичны.
Камера документалиста
Раз заговорили о кино, перейдем и ко второму варианту «внешнего» повествования: камере документалиста, которую также называют иногда бихевиористским повествованием. Ее ключевое отличие от авторского повествования — отсутствие как оценок, так и прямого называния, эмоций, не говоря уже о «нырках» в мысли. Никаких тебе авторских шевелений! Мы отстраняемся максимально, просто наблюдаем, делая выводы, и это довольно интересно.
Такую подачу можно встретить в некоторых «Рассказах о животных» Бориса Житкова, или в повести Анне-Кат Вестли «Папа, мама, восемь детей и грузовик», или в прозе Евгении Некрасовой, например в «Медведице» из сборника «Золотинка». Элементы бихевиористского, документального повествования есть в «Луне 84» Ислама Ханипаева: в тех эпизодах, где из голов заключенных мы перемещаемся на беспилотник, регулярно снимающий космическую тюрьму и превращающий отбывание срока в реалити-шоу.
Примерно так выглядела бы наша «Красная Шапочка», не будь в ней автора:
Девушка с корзиной пирожков бежала по извилистой тропе — в самую темную чащу. Алый плащ развевался за ее спиной, темные кудри выбились из-под капюшона, щеки раскраснелись. Девушка спешила к бабушке, жившей на другом конце леса и предпочитавшей выпечку теплой. Мать велела не задерживаться и возвращаться поскорее.
Ветер быстро и широко разнес сладковатый сдобный запах. Волк, живший в заброшенных лесных башнях еще с эльфийских времен, тоже его учуял, прервал бесконечную уборку и, смахнув с острых мохнатых ушей последние клочья паутины, тихо побежал за девушкой, за алым призраком в зеленом сумраке.
Он незаметно следовал за ней, пока не смолкли звонкие птичьи голоса, — до самого Ландышевого болота, тихого, топкого и угрюмого. Там он, прежде чем девушка сделала бы крюк, выскочил из зарослей ей навстречу, загородил дорогу. Ахнув от неожиданности, девушка замерла и сжала пальцы на костяной рукояти поясного ножа.
— Не потерялись, юная госпожа? — Волк наклонился так, чтобы его глаза были вровень с глазами девушки, и дернул носом. — Как вкусно пахнет, а я почти забыл этот запах…
— Я знаю путь, благодарю. — Взгляд ее скользнул по его зубам. — Пропустите, господин?
Солнце, прежде мерцавшее в каждой росинке, поблекло; лесная тишина сомкнулась, стала оглушительной. Волк помедлил, прежде чем спросить:
— Куда вы так спешите?
— По делам, — коротко ответила девушка, продолжая рассматривать его зубы, острые и белые, как сколы большой сахарной головы.
— А, — он запнулся, — не хотите отдохнуть?..
— Некогда, мне долго еще бежать, — быстро отказалась она.
Волк указал на ряд узких кочек через топь — старую короткую эльфийскую тропу, позволявшую срезать путь.
— Здесь опаснее, зато быстрее, — заметил он. — Не подойдет ли вам такой обход?
Девушка некоторое время молча рассматривала его, склонив голову к плечу. Ухоженная шерсть, задумчивый взгляд, человеческие жесты. А упругие кочки в воде искрились молодым влажным мхом, словно приглашая: шагни на нас, поверь нам, мы не подведем.
Вежливый жест наконец встретил такой же вежливый кивок.
— Спасибо, я рискну, — сказала девушка, прошла мимо волка и ступила на первую кочку.
Шаг, шаг, шаг. Кочки выдерживали, тихо чавкая, хлюпая и приминаясь.
Волк проследил за девушкой и, бегло обернувшись на свои далекие башни, шагнул следом. Красный плащ ярко полыхнул впереди, на него упало солнечное золото, оно же затанцевало в тине. Болото дремало как ни в чем не бывало. Но внизу, под толщей темной воды и грязи, лежали кости и мечи. Тысячи костей и мечей тех, кого волк когда-то знал и любил.
— Зачем вы идете за мной? — спросила девушка, все еще сжимая нож.
— Чтобы вытащить, если упадете.
— Не упаду.
Волк чуть улыбнулся.
— И все же я прослежу. А если упаду я, можете не оглядываться, дело житейское.
Девушка хмыкнула, отпустила нож и, удобнее перехватив корзинку, пошла вперед. Плечи ее расслабились, а лес вокруг тихо запел мертвыми эльфийскими голосами.
Отзвуки их донеслись и до дома на другом конце чащи, — но уже не веселой дорожной балладой, а хищным воем Дикой охоты. Старая женщина знала, что это значит. Усмехнувшись, она передернула затвор винтовки.
Щелк.
Выпечку она правда любила теплой. А месть — холодной.
Что мы можем найти для себя здесь?
• Мыслей нет вообще. Чувств, названных прямо, — тоже почти нет.
• Зато стало больше деталей, как внешних — перекликающихся с настроением сцен, — так и телесных. Мимика и жесты заменили слова. Поведение, реакции очень важны. Бихевиоризм же.
• Сама тональность стала нейтральнее, у большинства слов нет эмоционально окрашенных суффиксов, ушла усиливающая эмоции инверсия. А вот пару сравнений вроде «алого призрака» для красоты отсыпать можно.
• Такой текст дает хороший простор воображению. Но вместе с тем держит нас на дистанции. В том числе поэтому для крупной формы его неохотно использовали даже классики, у которых, как сейчас кажется, получалось все, хотя теорией занимались или у кого-то учились далеко не все. А вот рассказ с таким режимом повествования может читаться восхитительно.
Кино — любое, не только документальное! — кстати, работает так же. Мысли и эмоции в кадре мы ведь считываем только по актерской игре, цветовым, композиционным, монтажным решениям. Другой вопрос, что в кино есть еще способы транслировать дополнительные эмоциональные, смысловые слои — например, закадровая музыка, которой писатели, увы, не располагают. Пока. Но кто знает, что будет дальше? В аудиокнигах такие лайфхаки — выбор подходящей музыки и голосов, огромный акцент на интонировании реплик — уже применяются.
Следующие два варианта фокализации, которые мы будем рассматривать, внутренние: и персонаж, и рассказчик — личности, которые так или иначе интегрированы в канву книги. В первом случае, скорее всего, нарраторы активно там действуют, а во втором — наблюдают или собирают историю по горячим следам.
Персонаж(и)
Начнем с «персонажной» фокализации, потому что в современной литературе она самая популярная. Да, да, это как раз вариант, когда мы проживаем историю буквально «в шкуре» героя и подача максимально близка к тому, как мы живем жизнь. То есть:
• напоказ не только действия и реплики, но и мысли, чувства, воспоминания, сны — и не деликатными контурами из первого примера, а полноценными абзацами, если требуется;
• восприятие реальности, той же природы вокруг, — тоже через голову конкретного героя, с его оценками и метафорами;
• и знаем мы ровно то, что знает этот герой: и об обстановке, и об эмоциях/мыслях своих собеседников. О большей части такой информации мы можем только гадать.
Давайте сразу посмотрим, как это будет работать в нашей истории?
Ветки хрустели под ногами, на траве блестела слепящая роса — точно бриллианты рассыпали. Я замечала ее, хотя и спешила: бабуля-то любит пирожки теплыми. Мамка даст по ушам, если они остынут и бабуля нажалуется. Тяжелый характер у нее… У них обеих.
«Чик-чирик, чик-чирик», — смеялись злорадные птицы. Тьфу на них.
Бежать было все-таки жутковато: вокруг слишком много деревьев, ни души, тропа узкая. И плащ я напялила красный, приметный. А запах? Да весь лес чуял мамкину выпечку! Капустные, вишневые, мясные… Наложила пирогов от души. Аж в животе заурчало, вот бы съесть хоть один. Но мамка сто раз уже сказала: «Задница у тебя и так шире этой корзины».
Может, и справедливо.
Впереди замаячило болото, густо поросшее по берегу ландышами. Ура, ну и вонища, зато хоть что-то перебило мой пирожковый аромат. Но, кажется, поздно: с чего это слева затрещали кусты?
Ой!
Спрятаться я не успела: кто-то выскочил и загородил дорогу. Большой, мохнатый, остроухий, весь в паутине и… зубастый! Снова ой. Очень зубастый.
Шерстяной волчара. Да еще двуногий! Слышала про таких, что-то из безумных экспериментов эльфов, тоже тех еще ненормальных. Бр-р-р… Выглядел он опасно, так что я резко затормозила и вцепилась в нож на поясе. Хотя размахивать им пока не стала.
— Не потерялись, юная госпожа? — Мое движение его не напугало, он ко мне еще и наклонился. Голос оказался ничего, вежливый. Но клыки…
— Нет, дорогу знаю, — как можно ровнее ответила я, стараясь не замечать, как он дергает носом, и надеясь, что нюхает пирожки или ландыши, не меня. — Пропустите… господин?
Но с места он не сдвинулся.
— Куда спешите? — спросил все еще без угрозы, но стало ясно: так просто не отстанет.
Эльфы же таких почти очеловечили… в каком-то смысле. Любопытство — вроде человечье чувство. Надеюсь, ничего больше. А то мало ли.
— По делам. — Не собиралась я выдавать ему про бабулю. При всех недостатках не хотелось, чтобы он ее, например, сожрал. Мамка ж не переживет, еще меня виноватой выставит.
— А, — он, кажется, растерялся от моей скрытности. — Не хотите немного передохнуть?
Может, и хочу, дружище, но пирожки стынут. Видел бы ты бабулю, когда она бесится.
— Некогда, извините.
Он вдруг поднял лапу… руку. Ой! Только бы не зашиб. Нет, просто указал в сторону болота, и я приметила там подозрительно ровненькие мшистые кочки.
— Эльфийская дорога. Не очень безопасная, зато быстрая. Не подойдет?
Ох, волчик, эльфам, может, и подходила, но вот мой тяжелый зад…
С другой стороны, почему не попробовать пройти? Хоть крюк делать не придется. Пирожки точно не остынут, а с равновесием у меня терпимо. Да и вообще, вдруг этот клыкастый джентльмен решит меня куснуть, если я долго возле него задержусь? Нет, надо заканчивать эту беседу и улепетывать уже хоть куда-то.
— Рискну, спасибо, — сказала я и, надеясь, что он отстанет, шагнула на первую кочку.
Ух… ничего. Главное, чтоб плащ не путался в ногах и кудри не так лезли в лицо. Пффы!
За спиной я скорее почувствовала, чем услышала движение. Волк? Обернуться не решилась: ноги и так некрепко стояли. Что ему надо-то?
— Зачем вы идете за мной? — я надеялась, что звучит строго. Ладонь уже болела: слишком я стиснула нож.
— Чтобы вытащить, если упадете.
Ого, как мило. Хотя и сомнительно.
— Не упаду, — заверила я, прикидывая, как бы помягче намекнуть: «Разве что от ужаса, если вы продолжите пыхтеть мне в затылок». Но не успела:
— И все же я прослежу. Если упаду я, можете даже не оглядываться, дело житейское.
Этот его тон, мирный, человеческий… И хотя нес он глупости, резко почему-то расхотелось грубить. Он же тут, наверное, с тоски загибается, без эльфов своих, голоса разумного сто лет не слышал. Интересно, много таких полузверушек осталось? Скоты они все-таки, эти эльфы, приручили — и бросили… ну, так болтают. Хотя там все мутно, вот прямо как под этой зелененькой солнечной тинкой вокруг кочек…
Отвечать я не стала, но пальцы на рукояти ножа разжались как-то сами, и я пошла дальше, волк — за мной. Ладно, если не утопит, угощу пирожком на том берегу.
Лес, точно одобряя мое решение, вдруг закачался и зашелестел.
Красиво… словно эльфы поют.
Что-то разошелся сегодня лес, нет, ну это уже просто неприлично.
«Отомстиш-шь, отомстиш-шь».
Тиш-шь.
От этого мрачного песнопения было уже не спрятаться-не скрыться, а потому я, принимая судьбу, сделала то, что и подобало сделать живущей одиноко на отшибе чащи почтенной леди, — а именно проверила, в порядке ли мое верное, славное ружье.
Щелк-щелк-щвахх.
Смерть в моих руках.
Песня затвора всегда была мне ближе этого иномирного шелеста листвы — заглушить бы, заглушить, задуш-шить. Гулко отдавался в висках стук внучкиного глупого, торопливого сердечка. Все случилось час назад, и теперь я знала: скоро она приведет его ко мне.
И кажется, мне наконец станет немного легче.
Что мы видим тут и что должны учитывать?
• Голова человеческая — котел. Мысли и эмоции побулькивают 24/7, ну, исключая сон и медитации. Бежать по лесу — дело скучноватое и жутковатое, потому и наша героиня постоянно на что-то отвлекается. Бабушкин характер, мамины претензии, собственная внешность… При этом никаких когнитивных конструкций типа «я подумала», «я увидела». Читателю они в таком повествовании не нужны, мысли могут идти без всяких кавычек и уточнений. Такой прием называется несобственно-прямой речью.
• Кстати о внешности. Никто не смотрит на героиню со стороны, поэтому детали — плащ, волосы, попу — мы можем выхватывать только из ее мыслей, оценок и действий. Всякие там «Персонаж подошел к зеркалу и увидел…», «Я высокая блондинка с роскошной фигурой» и прочие попытки описывать внешность — сценарий нерабочий. Об этом мы еще немного поговорим, когда будем изучать описания как единицу текста.
• У героини ершистый нрав. Поэтому «волчара», поэтому — «задница», то есть в текст снова приходят оценки, экспрессия, выразительная интонация. Порой это делает персонажа не самым симпатичным читателю, а порой, наоборот, помогает прочувствовать еще лучше. В целом скорее здорово, когда через «персонажное» повествование считывается характер героя, такой режим — не место для нейтральности. Хотя, конечно, флегматичный герой, робот или просто кто-то, кто очень устал, может вести повествование и нейтрально!
• Взгляд на мир здесь не менее важен! Например, именно для нашей героини капельки росы похожи на бриллианты. А еще, в отличие от волка и автора, она никогда не слышала эльфийских песен, поэтому может лишь предположить, что голос леса похож на их голоса.
• Переход к другому герою — резкая смена голоса и ритма: бабуля использует звукопись, повторы, рифмы, немного инверсии, за счет чего мы и выстраиваем ее речевую маску.
Персонажная оптика ощущается… скажем так, ближе к телу. Нейрофизиология напоминает: постепенное, деятельное познание того, о чем думают, что затевают и что чувствуют другие, — главный на свете интерес нашего мозга и залог выживания, поэтому побывать в чужом сознании и через него повзаимодействовать с людьми, загадочными и непредсказуемыми, — для нас не только большое удовольствие, но и ментальный тренажер [23] .
23
Подробнее об этом, кстати, можно почитать в замечательном пособии Уилла Сторра «Внутренний рассказчик».