Тексты без страха и упрека. Превращаем магию в систему
Шрифт:
Фокальный персонаж — условно самый интересный чувак на районе, а нарратор/фокализатор (сокращенно — фокал) — наши живые глаза и уши / мертвый объектив-линза.
…И вернемся к более практичным вопросам.
Способы фокализации классифицируют по-разному, и некоторые варианты деления сводят с ума. Я предлагаю не усложнять и для начала ответить на базовый вопрос:
«Нарратор/фокализатор — он кто/что?»
Сразу окажется, что вариантов-то не так много. Через историю нас может вести:
• всевидящий, всезнающий автор, либо поверхностный (показывающий только внешние реакции героев и называющий их эмоции со своей позиции), либо ныряющий (немного, но в головы все же подглядывающий, к нескольким и сразу: сейчас поговорим, как делать это правильно, избегая так называемых «скачков фокала»);
• беспристрастная и бесчувственная камера документалиста;
• персонаж(и) истории;
• рассказчик, так или иначе находящийся внутри истории, но не действующий активно, по крайней мере поначалу, — или прячущийся.
Первые два варианта сравнительно родственные: оба подразумевают, что нарратив строится извне и охватывает большой масштаб. А в чем разница?
Автор
Он свободно, по настроению, выбирает общие и крупные планы, в первом случае показывая нам, например, одно событие с разных точек одновременно и выдавая информацию, которую персонаж бы даже не узнал или не стал бы рассказывать, а во втором — как правило, когда центральный персонаж остался один или глубоко ушел в себя — позволяя себе подсветить его мысли и чувства.
Такое повествование используется в «Войне и мире», «12 стульях», «Властелине колец», «Оливере Твисте», «Генерале в своем лабиринте». Преимущественно оно поджидает нас именно в классике; современные авторы пользуются им реже — о причинах поговорим позже. Пока же давайте посмотрим, как это работает на уровне тех самых планов.
Возьмем… например, «Красную Шапочку» и разберем кем-то написанное по ее мотивам начало рассказа с такой фокализацией. Да, да, текст простенький и местами упоротый, что есть, то есть, но сейчас мы обращаем внимание не на суть и стиль, а только на фокализацию!
Дубы и ели стояли нарядным великанским караулом, солнце сияло в росе. Чирикали птицы — звонко, золотисто. Лес казался прозрачным и приветливым, но чем дальше, тем темнее и тише: за солнечными тропами ждали чащи, болота и замшелые башни, а в башнях — печаль старых тайн и смертей.
Все это знали. А ей узнать только предстояло.
По петляющей дороге бежала девчонка с корзинкой. Развевался за спиной алый плащ, выбивались из-под капюшона темные кудряшки, хрустели сучья под крепкими ногами. Щеки раскраснелись от спешки. Девчонку подгоняли мысли о бабуле и мамин наказ отнести пирожки скорее, остынут ведь. А что это были за пирожки! Румяные, крутобокие, их сладкий запах разносился по всей округе. Не удивительно, что скоро его учуяли не только птицы, продолжавшие петь золотые песни, но не решавшиеся спорхнуть к девочке поближе.
Одинокий волк, живший там, куда птичьи голоса едва долетали, даже решил, что ему померещился теплый, сдобный, смутно знакомый аромат. Утро у волка началось неважно: он едва продрал глаза, и ему — как обычно — сразу пришлось смахивать паутину, наросшую за ночь по углам и на книжных полках. За унылой уборкой он совсем затосковал и потому, едва уловив тот самый запах, решил проверить, кто впервые за долгое время — с тех пор как последние эльфы покинули последнюю здешнюю деревню — переступил границу чащи.
Двое встретились на краю Ландышевого болота, самого большого и самого топкого в этих краях. Девчонка резко остановилась и подняла голову, когда путь ей заступила высокая фигура. Волк склонился, чтобы их глаза были вровень, и девчонка, довольно бесстрашная от природы, чуть-чуть, но испугалась. А ведь он, выращенный и воспитанный в учтивую эльфийскую эпоху, просто не любил смотреть на собеседников сверху вниз.
— Не потерялись, юная госпожа? — спросил волк, с некоторым разочарованием отмечая: не эльфийка, нет. Зато пирожки пахнут не хуже выпечки остроухого народа.
— Ничуть, путь я знаю, — девчонка постепенно пришла в себя. — Пропустите, господин?
— Вы так спешите? — Волк вслушался в болотную тишину, пронизанную солнцем.
— Да, по делам… — уклончиво отозвалась она, оценивая размер его зубов.
— А, — только и нашелся с ответом он. — Не хотите передохнуть?
— Некогда, — отказалась она. — Мне долго еще бежать…
— Кстати, тут недалеко жили эльфы, — он указал на рядок узких кочек через топь. — От них осталась вот такая дорога, трудная, зато короткая. Подойдет, госпожа?
Она уже поняла, что зубы острые и, хотя они прилагаются к приличным манерам и ухоженной шерсти, лучше быть вежливой. Мало ли что?
— Спасибо, — сказала она. — Рискну, наверное.
И рискнула.
Волк проследил, как она штурмует первую кочку, вторую, третью, а на четвертой ступил следом — позвали запах пирожков и красный плащ, такой забавный, непохожий на строгие эльфийские наряды. Девочка почувствовала волчий взгляд лопатками и сжала поясной нож, но не обернулась: упадет еще, грацией она не отличалась, да и была тяжеловата.
— Зачем вы идете за мной?
— Чтобы вытащить, если упадете, госпожа. — Он тоже видел, как ее пошатывает.
— Не упаду, — уязвленная, заупрямилась она.
«Какая смелая особа, ну надо же», — подумал волк с грустью и внезапным теплом. Смелыми были и эльфы. А над кочками летали, едва касаясь их носками узких легких сапог.
— И все же я прослежу. Если упаду я, можете даже не оглядываться, дело житейское.
Девочка не ответила на эту глупость. Но пальцы на рукояти ножа разжались как-то сами. «Если не утопит и не загрызет, угощу пирожком», — решила она и прибавила шагу.
— Тогда за мной, господин!
Лес, точно одобряя эту встречу, и прогулку, и пустой беззлобный разговор, вдруг закачался и запел призрачными эльфийскими голосами. Старая женщина, услышав их в своем далеком холодном доме, усмехнулась и передернула затвор винтовки.
«Наконец отомщу».
«Отомщу, отомщу», — откликнулось хищными щелчками верное оружие.
Утро не задалось и у нее: еда кончилась, а внучка, взбалмошная нелепая бесовка, запаздывала — наверняка считала по дороге ворон! Как же нерадостно было жить в такой глуши, переехать бы в город к людям, пить бы лучший кофе, ходить бы в оперу… но нет. Нет, нет, нельзя, раз за разом твердила себе хозяйка старого дома, и снимала винтовку у стены, и садилась у крыльца в кресло-качалку, и глядела вдаль. Ждала. И могла ждать сколько угодно.
Хоть одну из мерзких тварей, трусливо затаившихся в темных лесных буреломах.
Что мы подмечаем в таком повествовании и что должны учесть, если выбираем его?
• Информацию о героях — как девочка выглядит, как провел утро волк, чего боятся птички — нам выдают простым рассказом извне, не пробуя вплести ее в действия или объяснить в диалогах. Автору такие «инфодампы» позволительны. Если нарратор — сам герой, его внешность мы опишем через совершенно другие инструменты. Скоро увидим!
• Нас «ведут» за собой детали: запах пирожков «вводит» в сцену волка, лесная песня, разносясь, «вводит» бабушку. Если нам понадобится вернуться к идущим через болото девочке и волку, нам снова, возможно, пригодится броская деталь. Так перемещаться проще и комфортнее, не возникает ощущения кривых монтажных склеек.
• Мы знаем, что думают и чувствуют все участники «болотной» сцены, но не погружаемся глубоко — именно это позволяет распределить между ними внимание без перекосов в чью-то сторону. Никаких пространных внутренних монологов и эмоций, из-за этого некоторые читатели и считают подобную подачу сухой. Некоторым, наоборот, нравится достраивать подробные мысли самим и еще больше нравится контраст позиций. Сравните в начала «Мастера и Маргариты», у Михаила Булгакова, как задорно он стреляет в нас мыслями сразу двух героев:
Пройдя мимо скамьи, на которой помещались редактор и поэт, иностранец покосился на них, остановился и вдруг уселся на соседней скамейке, в двух шагах от приятелей.
«Немец», — подумал Берлиоз.
«Англичанин, — подумал Бездомный, — ишь, и не жарко ему в перчатках».
А иностранец окинул взглядом высокие дома, квадратом окаймлявшие пруд, причем заметно стало, что видит это место он впервые и что оно его заинтересовало. Он остановил взор на верхних этажах, ослепительно отражающих в стеклах изломанное и навсегда уходящее от Михаила Александровича солнце, затем перевел его вниз, где стекла начали предвечерне темнеть, чему-то снисходительно усмехнулся, прищурился, руки положил на набалдашник, а подбородок на руки…
• А вот стоит нам уже в нашем тексте про Шапочку оказаться наедине с бабушкой — и мыслей становится больше. Ей не с кем делить наше внимание, она в сцене одна, тут возможен даже полноценный внутренний монолог, прежде чем автор снова подкинет нам какой-нибудь переводящий на других героев крупный план.
• Что будет, когда в сцене Шапочка, Волк и Бабуля окажутся втроем?… Скорее всего, мы постараемся не осыпать читателя мыслями и эмоциями, даже самыми поверхностными, и ограничимся какой-то внешней картинкой с небольшими намеками на чувства. Сравните у Льва Николаевича в открывающей главе «Войны и мира»:
Князь Ипполит подошел к маленькой княгине и, близко наклоняя к ней свое лицо, стал полушепотом что-то говорить ей. Два лакея, один княгинин, другой его, дожидаясь, когда они кончат говорить, стояли с шалью и рединготом и слушали их, непонятный им, французский говор с такими лицами, как будто они понимали, что говорится, но не хотели показывать этого. Княгиня, как всегда, говорила улыбаясь и слушала смеясь.
— Я очень рад, что не поехал к посланнику, — говорил князь Ипполит, — скука… Прекрасный вечер. Не правда ли, прекрасный?
— Говорят, что бал будет очень хорош, — отвечала княгиня, вздергивая с усиками губку. — Все красивые женщины общества будут там.
— Не все, потому что вас там не будет; не все, — сказал князь Ипполит, радостно смеясь, и, схватив шаль у лакея, даже толкнул его и стал надевать ее на княгиню. От неловкости или умышленно (никто бы не мог разобрать этого) он долго не отпускал рук, когда шаль уже была надета, и как будто обнимал молодую женщину.
Она грациозно, но все улыбаясь, отстранилась, повернулась и взглянула на мужа. У князя Андрея глаза были закрыты: так он казался усталым и сонным.
— Вы готовы? — спросил он жену, обходя ее взглядом.
Князь Ипполит торопливо надел свой редингот, который у него, по-новому, был длиннее пяток, и, путаясь в нем, побежал на крыльцо за княгиней, которую лакей подсаживал в карету.
— Princesse, au revoir, — крикнул он, путаясь языком так же, как и ногами.
Княгиня, подбирая платье, садилась в темноте кареты; муж ее оправлял саблю; князь Ипполит, под предлогом прислуживания, мешал всем.
— Па-звольте, сударь, — сухо-неприятно обратился князь Андрей по-русски к князю Ипполиту, мешавшему ему пройти. — Я тебя жду, Пьер, — ласково и нежно проговорил тот же голос князя Андрея.
Форейтор тронул, и карета загремела колесами. Князь Ипполит смеялся отрывисто, стоя на крыльце и дожидаясь виконта, которого он обещал довезти до дому.
• Оценки! Тот самый tone of voice! По некоторым лексическим элементам — от общего выбора эпитетов до суффиксов («кудряшки», «девчонка») — мы можем считать, что автор в целом героям симпатизирует. Конечно, очевидные оценки есть не всегда: если для сравнения мы прочтем, например, начало «Генерала в своем лабиринте», поймать за ручку автора будет сложнее.
Хосе Паласиос, самый старый из его слуг, увидел, как он, обнаженный, с широко открытыми глазами, лежит в целебных водах ванны, и подумал, что он утонул. Хосе Паласиос знал, что это был один из многочисленных способов предаваться медитации, однако то состояние экстаза, в котором генерал лежал на поверхности воды, напоминало состояние человека, уже не принадлежавшего к этому миру. Он не осмелился подойти ближе, а только негромко позвал его, выполняя приказ разбудить генерала около пяти, чтобы отправиться в путь с первыми лучами солнца. Генерал стряхнул с себя оцепенение и увидел в полумраке прозрачные голубые глаза, взъерошенные вьющиеся волосы беличьего цвета и величавую стать своего бессменного мажордома, который держал в руках чашку макового настоя с древесной смолой. Генерал бессильно обхватил края ванны и высунулся из лечебных вод, оттолкнувшись вдруг, будто дельфин, с неожиданным для его слабого тела напором.
— Мы уезжаем, — сказал он. — И поспешим, ибо никто нас здесь не любит…