Чтение онлайн

Лёлик испуганно сновал рядом и по собачьей привычке скорбно подвывал. Доводилось ли кому-либо видеть воющего и скулящего вовсе не по-кошачьи кота? Меня, впрочем, едва ли это удивляло. Сеня же неразборчиво причитал из вентиляции, что-то про кормильца и «на кого нас покинул», всё в таком духе. Словом, атмосфера царила гнетущая. Как на похоронах или поминках. Стола с кутьёй разве что не хватало.

Наконец недвижные прежде ресницы дрогнули – моими недюжинными стараниями Михаил таки пришёл в себя. Я нервно выдохнул. Получилось. Никогда раньше не исцелял людей. Печати ломал. Снимал заклятья-привязки. Всё не то. Ну хоть управился. За окном едва брезжил тусклый зимний рассвет, растёкшийся алым заревом по линии горизонта. Руки Мигеля почти зажили, ничем не выдавая страшных ожогов, которые на них были. Вот на руки-то он в первую очередь и посмотрел, едва заметно нахмурившись, будто пытался припомнить произошедшее и то, каким таким чудесным образом он в конечном итоге очутился здесь. Меня Михаил не видел: мне было совестно показываться ему на глаза. Но я, тем не менее, наблюдал, оценивая эффект своей терапии. Дебют как-никак.

Молодой маг неуверенно поднялся под восторженные окрики хатника и радостные похрюкивания чертёнка, ластящегося к ногам. Прошёлся по квартире и вновь возвратился в комнату, присев на краешек дивана. К нему тотчас же из-за вентиляционной решётки снизошёл домовой, дабы выразить свой восторг чудесному воскрешенью.

«Батюшки! А мы то ужо.. да как же энто… Ой, чудо, чудо чудесное!»

Я же внезапно заметил тот самый шкаф с зеркалом: изнанка порой до того странно искажает обыденные предметы. На миг мне почудилось, что отражение насмешливо ухмыльнулось, иронично отсалютовав, но я решил сделать вид, будто бы этого не заметил вовсе. Ну его.

Мигель в свой черёд сидел неподвижно и смотрел в никуда, не обращая внимания на взволнованных домочадцев, словно спал наяву, а потом вдруг закрыл лицо руками. Остро чувствуя себя виноватым, я не выдержал и сбежал.

…

..Я бродил по хмурому городу, утопая в нём, как в трясине, и ничуть не опасался того, что на меня обратят внимание, безалаберно положившись на старанья еле живого защитного алгоритма. Так или иначе, лучший способ затаиться – держаться всегда на виду, открыто и откровенно, не ведя и бровью. И потому я следовал этой простой прописной истине. И, надо сказать, пока что она меня не подводила.

Изматывающее чувство вины остервенело грызло мне нутро, но что с этим делать, я не знал.

Вот так блуждая по заснеженным улицам и адским кругам своего разума, я вдруг до крайности отчётливо представил себе собственное будущее, которое тотчас же взглянуло на меня отовсюду, расплывшись в безобразной ухмылке. Потратить всё сознательное время, работая на Творца без сна и устали, и в итоге за свои сверхчеловеческие старанья не удостоиться даже и малой благодарности с Его стороны. Потому что рабочий инструмент не благодарят, а когда он выходит из строя, запросто выбрасывают, сколько бы гениальных шедевров он не помог сотворить сжимавшей его некогда длани. Можно сказать, я был кистью, мечтающей стать самим художником. Резцом в руках великого скульптора, высекающим бездыханные статуи, и я истово жаждал украсть хоть кусочек Его таланта, присвоив себе. Желанье нелепое и неосуществимое, с этим не поспоришь.

Сотворивший нас не дал нам никакого иного шанса, не удосужился разделить с нами вышеупомянутое подобие, а уж про образ.. я и вообще молчу. Когда такие, как я, становились Ему не нужны, нам было завещано только одно – безжалостное, безликое Ни-что. Вместо награды за верное служенье. И, увы, как бы крамольно это не прозвучало из моих уст, в такой вот участи я давно уж не видел ни прелести, ни благодати. Полагаю, в отличие от меня, Его-то, обрекшего нас, муки совести не посещали – её у Него не было отродясь. У меня, однако, тоже, но вот тем не менее случилось обзавестись. И теперь я искренне не понимал, куда деваться от своего нечаянного приобретенья.

Глава

XXIX

. Йоль.

Не знаю, с какой это стати, но меня стали навязчиво посещать мысли о покинутом мире, как отправной точке всех моих мытарств. Мысли, которые я искренне не любил за их очевидную бредовость: судорожно, безотчётно я грезил возвращением к стенам Цитадели, ревностно охранявшей свою непостижимую тайну. Притом до ужаса боялся, и этот вот суеверный страх подавлял на корню зерно всякой решимости, только-только намеревавшейся проклюнуться робким ростком. Что именно меня так пугало? Вероятно, грядущая встреча с Ними – непогрешимыми Стражами, а если сказать точнее, так безрадостный итог, который всенепременно ждал меня, попадись я Им в руки. Как будто без Них меня ожидало что-то другое в конце-то концов? Не утилизировали сразу? И так счастливая оказия! Видимо, хотели понять тип поломки, и исключить подобные сбои в дальнейшем. И всё равно стоило мне только представить Их, как делалось не по себе. Ну чего уж, глубинные страхи завсегда иррациональны, а самые сокровенные желания нелогичны.

И почему только всё, что было для меня прежде бытовой насущностью, вдруг переменилось, обернувшись ночным кошмаром? Главным образом, конечно, изменился я сам. А уж воззрения и обстоятельства под стать подтянулись после, как круги от брошенного в воду камня. День ото дня я продолжал становиться кем-то другим, учась у людей всему подряд, учась обстоятельно и прилежно, пускай отличником я, увы, не был.

Основным моим желанием, как нетрудно сообразить, стала настойчивая и невразумительная жажда бытия, в том виде, в каком она присуща и людям: пускай в невыносимом одиночестве блуждающего разума, в непрекращающихся пытках концлагерей, в изощрённых ужасах и тяготах земной жизни, падениях и увечьях, подвалах, тюрьмах и тесных клетках многоквартирных домов. Ни ради чего-то, а во что бы то ни стало. Вопреки. Всегда. В такую-то вот коварную ловушку инстинкта самосохранения я заманил самого себя, и теперь с неподдельным ужасом любовался результатом собственных же рьяных стараний. Я хотел жить, пускай живым меня назвать было сложно, и моя бытность, в общем-то, не имела особого смысла. Но она нравилась мне. И вместе с тем тяготила меня. Не свихнуться бы меж этих двух полюсов.

…

Вечер выдался по-декабрьски мрачным и грязным. Ветреным, пробирающим. Ледяной дождь со снегом вкупе комфорта ему явно не добавляли. Неуютно было настолько, что все, кто мог, бежали прочь в теплые объятья кофеен и пекарен, в прогретые центральным отопленьем квартиры, на край на вокзалы и в плохо освещённые парадные, в вонючие коридоры коммуналок, куда угодно, лишь бы с улиц долой. В общем, туда, где жизнь становилась чуточку лучше. Где пахло ванилью и свежей выпечкой, где висели гирлянды и мурчали коты. Где ждали Нового Года, вот-вот. Ну или хотя бы не было настырных ледяных хлопьев, без продыху валящих с обрюзгшего неба и набивающихся за шиворот, до невозможности скользких тротуаров и внезапно глубоких луж. Ничего, ещё немного и всё переменится. Да уж, люди горазды были ваять себе все эти чарующие иллюзии. Ну сейчас, с понедельника, с нового листочка нового же календаря… Увы. Жизнь оставалась жизнью. Хоть с мишурой и ёлками, хоть без.

Я сидел, прислонившись спиной к стальной решётке, затягивавшей автобусную остановку. Только с обратной её стороны: ехать я покамест никуда не собирался. Какая-то сердобольная женщина, проходя мимо, даже кинула мне пару завалявшихся в кармане монет, вероятно, приняв за бездомного.

Ну, спасибо, – саркастически поблагодарил я морок, и задумчиво принялся разглядывать штампованные кружки металла. – Удружил. Накинул личину максимально жалкую и неприметную. Впрочем, была в этом какая-то горькая правда. Дома у меня ныне и действительно не было. Вот тебе мелочишка, хоть на глаза клади. Однако туда меня не пустили бы тоже, невзирая на наличие заветных монеток, а ведь их номинал Харону был не так уж и важен.

Вечер постепенно сменился ещё более негостеприимной ночью. И город полностью и окончательно обезлюдел. На остановке я остался совсем один. Транспорт уже не ходил. Но спустя какое-то время я заметил, что, оказывается, не так уж я и одинок. Затрудняюсь сказать, откуда он взялся. Моя рассеянность, конечно, била все рекорды, но не до такой же степени. Шагов я не слышал, хотя наверняка различил бы чавканье ботинок по грязи в этой-то промозглой тишине. Однако первое, что я уловил так это запах. Сигаретный дым.

Я недоумённо принюхался и с любопытством оглянулся, чуть приподнявшись от земли: на скамейке ожидания сидел человек в укороченном полупальто с накинутым на голову капюшоном и курил. Как мне виделось, немного нервно. По спине пробежал колючий холодок. Казалось бы, ну что в сигаретном дыму может быть такого? Ан нет…

Удивительно, что он меня не заметил, – зябко съёжившись, раздумывал я над очередной ловушкой судьбы, в которую издевательски угодил. – Видно, и без моего светлейшества забот по окончании года у него невпроворот. До чего же не нравились мне подобные совпаденья, точно носом тебя тычут, а во что и зачем – объяснить не соизволяют. Неприятно.