Чтение онлайн

На этом этапе объем бизнеса, который получил Леупп и потерял Корс и Пратт, вряд ли был мал. Несмотря на то, что недовольный Пратт продолжал классифицировать неэффективное управление Гулда, кожевенному заводу в Гулдсборо было суждено произвести не менее 60 000 сторон в 1858 году — количество, соперничающее с объемом производства старого предприятия Пратта в Праттсвилле в его лучший год. В сентябрьском письме, адресованном Пратту как «Дорогой сэр», а не как «Дорогой друг», которому Гулд так часто писал раньше, младший партнер радостно и, возможно, немного самодовольно сообщал полковнику, что шкуры проходят через кожевенный завод со скоростью 300 сторон в день. Опираясь на эти цифры, мрачный Пратт, удовлетворенный производительностью завода, но не доходами с каждой стороны и не растущей независимостью своего молодого партнера, продолжал выделять средства по мере необходимости, одновременно размышляя о своих возможностях.

В последние годы жизни Задок Пратт почти никогда не рассказывал о своем сотрудничестве с Джеем Гулдом. В книге «Хронологическая биография достопочтенного Задока Пратта» (1868 г.) с неправильным названием, которая в большей степени является автобиографией, чем биографией, Пратт заполняет страницу за страницей именами десятков партнеров и кожевенных предприятий. Нигде он не упоминает ни Гулда, ни Гулдсборо, ни компанию «Пратт и Гулд». (Сам Джей прокомментировал распад «Пратт и Гулд» лишь однажды, во время дачи показаний в Сенате много лет спустя, когда он подытожил это событие одним плоским предложением: «Мы продолжали бизнес некоторое время, а потом я выкупил мистера Пратта». [132] ) То, что Пратт ушел из партнерства, чувствуя, что его плохо используют, подтверждается письмами, которые он написал после этого, и горькими воспоминаниями его дочери, Джулии Пратт-Ингерсолл. То, что Гулд ограбил и обманул бесхитростного и легко одураченного Пратта — как предполагали многие предыдущие биографы — не может быть доказано существующими документами и, если принять во внимание все факты, кажется крайне маловероятным. [133] Популярный фольклор о распаде Пратта и Гулда был впервые изложен в халтурной биографии, опубликованной всего через несколько недель после смерти Гулда. Затем его бездумно пересказывали в многочисленных книгах, последней из которых стала книга Чарльза Р. Гейста «Уолл-стрит: A History» (1997), в которой Гейст категорически утверждает, что «Гулд был уличен в подтасовке бухгалтерских записей на кожевенном заводе… и выкачивании средств для какого-то использования, неизвестного его старшему партнеру». [134]

Подробности легенды, которую Гейст и многие другие авторы путают с историей, таковы. Согласно этой истории, на протяжении 1858 года Гулд постоянно уводил средства со счетов компании Pratt & Gould. Как гласит история, он использовал часть денег Пратта для спекуляций с землями долины Лехай и открытия собственного банка в Страудсбурге, куда впоследствии вложил еще больше капитала Pratt & Gould для перекачки в дополнительные побочные предприятия. По словам Роберта И. Уоршоу, «кожевенный завод вел бурный бизнес и всегда работал на полную мощность. Прибыль, однако, была очень мала. В один из своих редких приездов Пратт просмотрел книги, [в которых обнаружил] очень оригинальную бухгалтерию». В другом месте Уоршоу добавил: «Гулд… открыл частный банк в Страудсбурге, и… Пратт поймал его на использовании средств фирмы в его работе». [135] По словам Ричарда О'Коннора, который, очевидно, обладал определенной телепатией с мертвыми, «Пратт понял, что впервые в жизни столкнулся с абсолютно аморальным образцом человечества, существом столь же безжалостным, как ласка на курином насесте». [136] По этим причинам, согласно общепринятой версии, отвращенный Пратт объявил Гулду во время рождественских праздников 1858 года, что хочет прекратить их сотрудничество.

Городские записи Страудсбурга и банковские записи штата Пенсильвания свидетельствуют о том, что в 1857 или 1858 году не было ни одного банка, основанного Гульдом, и ни одного банка, в правлении которого заседал бы Гульд. Местные земельные записи в районе Страудсбурга свидетельствуют о некоторых покупках земли на имя Гулда. Однако инвестиционная стоимость этих сделок не превышала 4–5 тысяч долларов — примерно столько, как известно, было у Гулда после его спекуляций с землей в Роксбери. Еще один разрыв между фольклором и реальностью — это образ Пратта как наивного старика, которого обчистил молодой и мошеннический выскочка. Пратт сколотил свое состояние не за счет идиотизма; известно, что он и сам иногда играл довольно резко. Более того, есть все основания полагать, что распад Pratt & Gould — это первый случай, когда Пратту не удалось одержать верх над младшим партнером.

Привычно некорректный Уоршоу наткнулся на правдивое утверждение, когда написал: «Кожевенный завод вел бурный бизнес и всегда работал на полную мощность. Прибыль, однако, была очень мала». [137] Но причина малых — фактически несуществующих — прибылей была не в воровстве Гулда. После паники 1857 года цены на кожу оставались сильно сниженными. Маржа была низкой. На этом фоне, когда кожевенный завод работал на полную мощность, но амортизация инвестиций замедлилась из-за удручающей экономики, Пратт, очевидно, стремился увеличить личную прибыль, вытеснив своего партнера по выгодной цене. По воспоминаниям собеседника, который лучше всех знал об этом, — Джона Гарднера, работавшего помощником Джея в Gouldsboro, — «Пратт, имея самый большой пакет акций, сказал Гулду: „Вы должны либо продать, либо купить“, думая, что Гулд не сможет купить, и втайне надеясь заставить Гулда продать свою долю, обогатившись таким образом за счет мистера Гулда». [138] Точнее, условия, выдвинутые Праттом, были следующими: Пратт выкупит Гулда за 10 000 долларов; или же Гулд должен выкупить Пратта за 60 000 долларов. Вскользь Пратт добавил, что, казалось бы, не имеющий средств Джей может принять решение в течение десяти дней. [139]

Разум подсказывает, что предложение Пратта продать свою долю за 60 000 долларов было чистой воды надувательством. Пратт вложил в операцию 120 000 долларов. Поэтому он предложил бы продать долю за половину этой суммы, только если бы был уверен, что Гулд никак не сможет найти необходимые средства. На самом деле Пратт хотел вынудить Гулда продать компанию за 10 000 долларов. Эта сделка, если бы она состоялась, позволила бы Пратту очень дешево приобрести два с половиной года постоянной работы Гулда в качестве менеджера, не говоря уже о правах Гулда на предприятие. Но Пратт, которому, возможно, следовало бы знать лучше, недооценил своего молодого коллегу.

В отпущенное ему Праттом время Гулд отправился на Нью-Йоркское болото, где заключил быструю сделку с Чарльзом М. Люппом и партнером и шурином Люппа Дэвидом В. Ли. Люпп и Ли согласились приобрести две трети акций (по одной трети) компании Pratt & Gould за 60 000 долларов. Вернувшись в Праттсвилл, Гулд привел в изумление Пратта, когда тот реализовал свой опцион на покупку фирмы, предложив в качестве поручительства письма от своих новых партнеров. Сделка, завершенная 27 января 1859 года, принесла Пратту убытки в размере 60 000 долларов. Одновременно с этим Гулд получил третью часть акций процветающего кожевенного завода и союз с одной из самых престижных брокерских фирм Болота.

Короче говоря, то, что многие предыдущие авторы называли первой великой аферой Гулда, на самом деле было его первым великим переворотом. Учитывая эти факты, полное молчание Пратта в последующие годы относительно его сотрудничества с Гулдом — предприятия, в конце которого Пратт оказался лучше человека, едва вышедшего из подросткового возраста, — начинает обретать смысл.

Чарльзу М. Люппу было всего пятнадцать лет, когда он поступил на работу к самому успешному торговцу кожей на Манхэттене, а также законодателю штата, мэру Нью-Йорка и конгрессмену-демократу Гидеону Ли. В конце концов Люпп женился на дочери Ли. [140] После смерти Ли в 1841 году Люпп сменил название фирмы на Charles M. Leupp & Company, оставаясь партнером сына Ли — Дэвида, который выступал в качестве адвоката организации. К моменту своего сотрудничества с Джеем Гулдом Люпп был ведущим торговцем кожей на Болоте. [141]

В отличие от простоватого Пратта, с которым у него было много дел в 1820-1830-х годах, Люпп гордился тем, что он городской джентльмен, любитель изысканных вещей и покровитель искусств. Особняк Люппа стоимостью 150 000 долларов на углу Мэдисон-авеню и Двадцать пятой улицы, в котором он воспитывал своих трех дочерей после безвременной смерти жены в 1843 году, был одним из самых красивых в Нью-Йорке. В друзьях у Люппа были писатели, в том числе журналист и эссеист Натаниэль Паркер Уиллис, и художники, например, живописец с реки Гудзон Джаспер Кропси. Он был членом Century Club и многочисленных художественных обществ, а также играл ведущую роль в нескольких благотворительных организациях, в первую очередь в Епископальной церкви (которой он был предан) и Библиотеке Нью-Йоркского общества (попечителем которой он являлся). В целом, Люпп занимал центральное место в социальной, финансовой и художественной аристократии Нью-Йорка. Он был человеком с безупречной репутацией, влиятельными связями и большими средствами. Если бы Люпп был жив сегодня, мы бы назвали его «игроком».

В бизнесе Люпп давно слыл консерватором: он был солидным гражданином, тщательно просчитывающим свои риски и делающим только самые безопасные ставки. Поэтому поначалу мы не можем объяснить, почему Люпп решил приобрести контрольный пакет акций концерна в Гоулдсборо. Кожевенные торговцы Болота, как правило, не вкладывали деньги непосредственно в кожевенные заводы. Таким образом, они избегали открытого конфликта интересов, который мог бы осложнить их куплю-продажу и бартерные сделки. Вступив в сделку с Гулдом, господа Люпп и Ли рисковали оттолкнуть от себя других кожевников, на которых они полагались в торговле, и у которых теперь был бы повод усомниться в беспристрастности фирмы Люппа.

Почему обычно консервативный Люпп втянул себя и своего шурина в предприятие в Гулдсборо? В то время мало кто понимал, что сделал Дэвид Ли: Люпп был психически нездоров. Впоследствии Дэвид Ли рассказывал друзьям, что заметил серьезные изменения в поведении Люппа еще в 1853 году, когда торговец кожей начал демонстрировать дикие, хотя и периодические, перепады от приподнятого настроения до глубокой депрессии. К середине 1856 года дела пошли настолько плохо, а перепады стали настолько частыми, что Ли на время взял бразды правления фирмой в свои руки, отправив Люппа путешествовать и восстанавливать силы. Однако выздоровление закончилось внезапно, с наступлением тяжелых рыночных условий в 1857 году — финансового шторма, с которым Ли оказался не готов справиться. Паника неохотно вернула Люппа в Болото, где к октябрю 1858 года он снова стал жертвой перепадов настроения. Так, маниакально оптимистичный спекулянт, почти сразу же согласившийся выставить Гулда против полковника Пратта, вскоре впал в нервозность, сомнения и догадки. Позднее Ли говорил, что должен был догадаться, что его партнер совершенно невменяем. «То, что Чарльз нездоров умом, я видел давно, [но] как ужасно мы все (ведь несколько из нас — друзья и врачи — осознавали его нездоровье и внимательно наблюдали за ним) были обмануты чудесным коварством сумасшествия». [142]