Тёмный Восход
Шрифт:
— Ну, если тебе очень надо…! — передразнил он того, с кем говорил мерзким фальцетом.
— Мне это нафиг не надо, мой друг Макарий! — он встал у окна и начал говорить в него. — Но, если б ты знал! Если б только ты знал…какие чудеса есть на свете.
Олегу Петровичу захотелось смачно выругаться и сплюнуть на пол. Но он этого делать не стал. Побоялся поганить родное гнездо, где бы покойная мать его б не поняла.
— Дюн, Дюн! Что за джокера ты получил? И где ты, как тебя достать? — тихо проговорил он, глядя в белое окно…
Глава 17. Из тюрьмы
Казимир Иванович сидел на бетонном полу камеры и смотрел в маленькое зарешеченное окно. Он видел кусочек голубизны неба с медленными верхушками пальм, надменно качающихся от ветра.
Это отвлекало от бетонного однообразия. Пальмы за колючей проволокой казались чужими, свободными и главное, абсолютно равнодушными к жалкой участи разглядывающего их заключённого.
Камера была тесной для десяти человек.
Русский арестант всё-таки думал, что ему повезло — тюрьма была битком набита людьми. Что творилось в других местах, он не знал, но догадывался о страшном человеческом переполнении.
Его ближайшими соседями по полу были трое: Рауль, мелкий молчаливый водитель грузовика, обвинённый в глупой краже, и два брата-близнеца, Педро и Хуан, не то и не в том месте что-то сболтнувшие.
Братья посматривали на Казимира Ивановича с оценивающим любопытством и лениво обсуждали загадочного русского, считая его между собой «белым» и «богатым».
El Ruso — так его здесь стали звать после того, как выяснилось откуда он.
Однажды, когда солнце уже садилось, окрашивая все поверхности в цвета апельсина, Казимир Иванович оторвался от бесконечного ожидания неизвестности на своей подстилке. Его руки зашевелились, он подобрал валявшиеся обрывки бумаги.
И из них сделал бумажного журавлика и маленькое подобие дракона. Поставил их на окно, и они загорелись алым кровавым цветом от уходящего солнца.
Латиносы потянулись смотреть и обсуждать невиданные игрушки. Зэки громко и быстро лопотали на испанском, весело окидывали взглядами старика, некоторые ободряюще хлопали его по плечам.
Бетонные стены здесь как барабаны — от них всё отражается и усиливается — голоса, шаги, прочие звуки. Даже тягучие мысли, казалось, отскакивали от них неясным низким гулом. В камере поднялся шум и ропот.
Во входной двери заскрежетали ключи. Она отворилась, и в помещение вошёл старый Эль Сархенто — сержант охраны, крепкий мужчина с лицом, похожим на стёртую сандалию.
Охранник прикрикнул на расшумевшихся арестантов. Те ему со смехом что-то отвечали, и один из них указал на шершавый подоконник.
Сержант подошёл к окну, поднял лицо и начал разглядывать две бумажные фигурки, стоящие там. Его щёки и лоб тоже приняли красный цвет заката.
Глаза живо, с интересом задвигались среди сетки морщин, осматривая произведения Казимира Ивановича. Он, не поворачиваясь, что-то громко спросил.
«El Ruso!» — ответило ему несколько голосов. Тогда служивый человек повернулся и приблизился к Казимиру Ивановичу.
Лицо его не было как обычно жёстким и равнодушным. В глазах зажегся интерес к странному заключённому, сержант начал горячо говорить, разводя и сжимая ладони:
— Русский! — хрипел Сархенто. — Моя дочь, она любит эти… как их… танцующих бабочек. У неё скоро день рождения! Сделай несколько штук для неё!
Сержант увидел, что русский не понимает, о чём он говорит. И тогда старый охранник ткнул пальцем в направление окна, затем перевёл его на себя.
До Казимира Ивановича дошло, что охраннику понравились его бумажные затеи, и он хочет их получить. Русский поднял с пола обрывок бумаги и потряс им перед Эль Сархенто.
Тот понимающе покачал головой и, шаркая по полу своими огромными ботинками, удалился прочь. Вскоре охранник вернулся и с торжественным видом вручил Казимиру Ивановичу небольшую кипу серых листов.
— Вот, El Ruso! — замахал он крупными ладонями перед лицом заключённого, — на, делай!
Казимир Иванович кивнул ему. Посмотрел в спину уходящего охранника, сел на свои лежащие на полу тряпки и аккуратно сложил листки друг на друга.
Оказалось, руки помнят то, что делали когда-то с любовью и старанием для родных маленьких, горящих глазёнок, доверчиво внимающих деду.
Мужчина сложил не только примитивных журавликов. Он сделал лотосы, лилии, миниатюрных драконов и даже каких-то забавных и неуклюжих человечков.
Через пару дней Казимир Иванович выложил всё, что ему удалось, на окне перед решёткой. Там образовалась целая выставка, и люди в камере принялись толпиться у окна и бурно обсуждать эту невидаль.
Они бережно брали в руки хрупкие бумажки, подносили к глазам и с восторженным цоканьем показывали их друг другу. Казимир Иванович не понимал, о чём они говорят, но увидел, что его сложенные в фигурки бумажки людям понравились.
На третий день в камере появился Эль Сархенто.
Наш арестант указал ему на окно. Тот подошёл туда, рассмотрел всё, что там для него было приготовлено, и даже заурчал от удовольствия.
Сержант вынул из кармана большой целлофановый пакет и аккуратно собрал в него поделк. Он помолчал, разглядывая Казимира Ивановича, и ушёл.
Прежде чем захлопнуть за собой дверь, он обернулся и громко что-то всем сказал. На минуту в камере воцарилась тишина, но потом всё пошло, потекло по обычному тюремному порядку.
Снова потекли серые дни заключённого, похожие друг на друга, как песчинки в пустыне. Солнце по утрам через решётки размазывалось по полу и стенкам большими белыми полосами и ложилось на бетон так густо, будто его намазали маслом.
Пахло чем-то кипящим: в дальнем углу жарили арепы для тех, у кого хватало кукурузной муки себе на завтрак. Ветер с реки Ориноко иногда заносил влажную пыль через решётчатые окна, в которых не было стёкол. От этого жара и духота в камере чуть-чуть спадали, и всем становилось легче.
Казимир Иванович просыпался до общего подъёма и переклички. Он лежал, не желая открывать глаза, и слушал, как ровно дышит во сне Рауль, худой как тростинка, и маленький, как двенадцатилетний пацан.
Из всех здешних обитателей один этот несчастный водитель вызывал у него жалость и сострадание. Парень всё время молчал и к нему в дни посещений тоже никто не приходил.