Чтение онлайн

Аделин едва успела подставить руки, когда он уже оказался позади, слишком близко, чтобы не чувствовать. Его дыхание касалось ее спины, горячее, тяжелое. Пальцы скользнули по коже, теперь без колебаний, требовательно. Он провел ими по линии позвоночника, как будто перечитывал ее тело — не в первый раз, но будто с каждым разом все глубже, все больше проникая внутрь.

Когда он вошел в нее, это был не вопрос. Это был акт власти, жест, в котором не оставалось ни нежности, ни жестокости — только неизбежность. Он двигался в ней резко, глубоко, так, как будто иного способа выразить желание у него не было. Как будто в этом — его язык, его договор, его единственный способ существовать рядом с ней.

Аделин не отстранилась. Не сопротивлялась. Ее тело принимало его, болезненно растянутое, натянутое, но живое. С каждым толчком в ней просыпалось что-то темное — как будто он не просто брал ее, но пробуждал то, что она сама боялась признать: жажду быть частью этого, быть в этом на равных, даже если на вид она подчинялась.

Он держал ее крепко, будто боялся, что она исчезнет, выскользнет, предаст. Его движения становились все грубее, все быстрее — и в этом ритме не было расчета. Только потребность. Только она.

Он зарычал — почти беззвучно, но Аделин почувствовала этот звук кожей, как дрожь в костях. Держал ее крепко, двигался все стремительнее, будто хотел стереть с ее тела каждое прикосновение до него, каждое воспоминание, которое не включало его.

Удар за ударом, движение за движением, она будто стиралась и в то же время собиралась заново. От боли не было и следа — только наполнение. Странное, непривычное чувство, что ее используют и одновременно признают, будто, принимая ее так, он подтверждал ее выбор, ее вес, ее присутствие.

Он кончил резко. Без звука. Только один сильный толчок — и мгновенная неподвижность. Его дыхание сбилось, горячее и хриплое, оседало на ее спине, обжигало между лопаток. Он оставался в ней еще несколько секунд, почти прижавшись телом, словно хотел запомнить этот миг.

А потом вышел — без слов, без взгляда — и отстранился. Сделал шаг назад, не спеша, и сел на край кровати. Его плечи были напряжены, лицо — отрешенным. Ни триумфа, ни сожаления. Только сосредоточенность.

— Ты знала, на что шла, — сказал он, не глядя на нее.

Аделин развернулась медленно. Все еще молчала. Все внутри нее дрожало, но не от страха. Хотя, возможно, и от него тоже — где-то в глубине души она знала, насколько может быть опасен Гидеон.

Еще одним вечером пришел к ней сам.

Не постучал. Не назвал имени. Просто вошел — как ветер, как холод, как неизбежность.

— Раздевайся, — произнес, не повышая голоса.

В этом слове не было страсти. Только приказ. Только право, которое он, по ее согласию, взял себе.

Аделин встала молча. Медленно потянулась к завязкам на корсете. Движения были точными, выверенными, почти театральными — как будто она не раздевалась, а отыгрывала роль женщины, уверенной в себе. Но внутри уже разрасталась обида — за холод в его голосе, за отсутствие взгляда, за то, что стала чем-то, к чему просто приходят.

Гидеон не дал ей закончить. Сделал один шаг — и сорвал корсет, будто та была всего лишь лентой. Бросил ее на кровать. Не с жестокостью, но с той властностью, которая не оставляет пространства ни для гордости, ни для равенства.

Аделин вскрикнула — не от боли, от унижения. Взгляд ее метнулся к нему, острый, полный укора. Но он не извинился. Не замер. Только смотрел. Сверху вниз. Как на нечто свое. Или как на нечто, от чего не может отказаться, но и не может принять до конца.

— Ты думала, я забуду, что ты сама согласилась? — спросил он спокойно. — Или что я отпущу?

Он снова сделал шаг вперед, и она — не от страха, а от вызова — расправила плечи, все еще лежа перед ним.

— Я помню, — ответила она. — Но ты ведь говорил, что брать не будешь. Только если я сама…

Ее сердце стучало слишком громко, чтобы не слышать.

Он был рядом — холодный, властный, близкий до боли, но не родной.

— Ты думаешь, я сейчас беру? — Он опустился к ней, опираясь рукой о кровать. Его лицо оказалось в опасной близости от ее. — Или ты просто не можешь решить, кто здесь управляет?

Аделин не отвела взгляда. Даже не дрогнула. Она лежала обнаженная, уязвимая, но ни на миг не чувствовала себя побежденной.

— Ты слишком привык к послушанию, — сказала она тихо, как удар лезвия. — Но я не из тех, кто кланяется. Даже если раздевается по приказу.

Гидеон замер.

Молчание растянулось между ними, будто лезвие — туго натянутое, тонкое, опасное. Он смотрел на нее долго, будто впервые.

— Ты отдала себя, — напомнил он, и в голосе его было не торжество, а глухой вызов. — Сама. Не на день. Не на ночь. На всю жизнь.

— Я не отдавалась., — перебила она. — Я предложила цену. А это не одно и то же.

В его взгляде мелькнуло что-то темное. Тонкая трещина. Он всегда был камнем — холодным, цельным. Сейчас этот камень впервые пошел по шву.

Он медленно отпрянул, выпрямился. Дал ей встать. Не помог. Но и не остановил.

— Тогда покажи, чего стоишь, — произнес он. — Или уходи.

Она поднялась. Обнаженная, с покрасневшими от грубого движения плечами. Не прикрылась. Не дрогнула.

— Я останусь, — сказала Аделин. — Но не как твоя кукла. И не как тень.

Он смотрел на нее, как на огонь, который сам зажег и теперь должен был либо укротить, либо сгореть в нем.

И в его взгляде — впервые — промелькнуло не превосходство, а уважение. Не уступка, но признание.

Он не сказал ни слова. Лишь шагнул ближе — и в следующую секунду повалил ее на кровать. Не грубо, но с той же неотвратимостью, с какой волна накрывает берег. И впервые за все это время он поцеловал ее — не в щеку, не в лоб, не в запястье, а в губы. Настоящий поцелуй. Глубокий, тягучий, жадный. Он будто отвоевывал ее дыхание, ломал молчание, разрывал границу, которую сам же выстраивал так долго.

Аделин не сопротивлялась.

Наоборот — ее тело отозвалось, словно только и ждало этого. Она ощущала его вес, его силу, власть, с которой он держал ее запястья, и впервые в этом не было страха. Только дрожь — от желания и осознания, что она выбрала это сама.