Чтение онлайн

Он не поцеловал ее — не сразу. Это было прикосновение без обещания. Без милости. Но именно в нем был выбор.

Она сделала его сама.

Аделин подалась вперед, будто сквозь себя — сквозь страх, сквозь запрет. Коснулась его губ. Легкое касание, которое все равно оказалось слишком глубоким. Как падение во тьму, если внизу кто-то обязательно поймает тебя в свои объятия. Или добьет уже на земле.

Он затаил дыхание — на миг. Возможно, из уважения. Возможно, из чувства голода.

Потом поцеловал ее в ответ.

Не осторожно — требовательно. Как хищник, который слишком долго ждал. Его рука скользнула вдоль ее спины, прижала ближе, крепче. Аделин ощутила, как пространство вокруг исчезает. Как будто весь мир — это только их тела, их кожа, их тихий, отчаянный, пылающий порыв.

Он прижал ее к холодному стеклу окна. Сквозь тонкую ткань платья чувствовалась неровность каменного подоконника. На контрасте его руки были горячими, почти обжигающими. Или ей так только казалось.

— Ты не понимаешь, — прошептал Гидеон ей в губы. — Я не должен хотеть этого. Я не должен хотеть тебя.

— Но ты хочешь, — сказала она. Не спрашивала, ведь сама знала ответ.

Он закрыл глаза. Его лоб коснулся ее виска.

— Я боюсь, что однажды не смогу остановиться.

Ее пальцы скользнули по его щеке.

— Я не думаю, что такой момент наступит, Гидеон.

— А если я все-таки заберу больше, чем ты готова отдать? — его голос дрожал не от страсти. От ярости к себе. От жажды. От явно неправильного, но такого желанного выбора.

— Ты уже забрал все, — ответила она. — Но я все еще здесь.

Он целовал ее, как будто в этом и заключался его столетний голод. Не просто жажда — нужда. Жизненная необходимость. Последнее, что отделяло его от окончательной смерти. Его пальцы проникали под такую лишнюю в этом моменте ткань, словно пытались запомнить изгибы ее тела, убедиться, что она настоящая.

Аделин не отстранялась. Она была как пламя — податливая, но по-своему опасная. Ее руки срывали с него рубашку, как будто ткань могла мешать ему дышать. Он позволил. На этот раз — он позволил все.

Их тела сливались в движении, в звуках дыхания, в дрожащем напряжении, которое копилось между ними с той самой первой встречи. И когда он поднял ее на руки и понес прочь от окна, туда, где тени были еще глубже, она ни в чем не сомневалась.

Он опустил ее на шелковое покрывало старинной кровати, и это движение было полным трепета — не страха, но желания, граничащего с безумием.

Его губы касались ее кожи медленно, будто он изучал карту мира, в котором хотел затеряться навсегда. Шея, плечи, ключицы… Пульс бился у нее под кожей, и он слышал его. Слишком ясно. Слишком близко.

Он остановился.

— Скажи мне «нет», — прошептал он, зарывшись лицом в изгиб ее шеи. — Один раз. Я уйду. Пока могу.

— А если скажу «да»? — голос ее сорвался в стон, но она не отвела взгляда.

Он прикусил кожу на ее груди. Не до крови. Но достаточно, чтобы все тело ответило.

— Тогда… я останусь. До конца. Даже если он будет нашим общим проклятием.

Ткань податливо соскальзывала с ее плеч, с его пальцев. Контроль исчезал. Осталась только жажда — не крови. Другой. Глубже. Важнее. Без права на отступление.

Их тела сливались в едином порыве — в огне, который мог сжечь их обоих. И пока снаружи сквозь оконные щели скользил лунный свет, внутри все рушилось.

Все, кроме них.

Одежда скользнула вниз вместе с ее последней попыткой сдержать дыхание. Он смотрел на нее так, будто видел впервые — или в последний раз.

Его ладони обвели ее бедра, медленно, с восхищением, будто в каждом изгибе он находил подтверждение: она — реальна. Он неуверенно провел губами по ее животу, потом чуть ниже, и каждый дюйм кожи отзывался дрожью.

Аделин выгнулась навстречу, сама не ожидая, насколько сильно в ней тоже горела эта потребность — не просто быть с ним, а раствориться, стать частью этой опасной, древней жажды.

Он ласкал ее — сначала медленно, дразняще, наслаждаясь каждым звуком, что срывался с ее губ. А потом глубже. Смелее. До тех пор, пока она не вскрикнула, задыхаясь, захлебываясь в собственном восторге.

Он смотрел на нее из-под тяжелых век, глаза горели алым отблеском. Почти срывался.

— Я могу остановиться. Еще могу.

— Не смей, — выдохнула она. — Не сейчас.

Он резко потянул ее на себя, руками сжимая бедка, и медленно вошел в нее. Сдержанно. Но с каждым толчком словно слетали все запрели. Он больше не целовал, ласки закончились — он брал то, что считал по праву своим. И все в ней отзывалось: страхом, телесным восторгом, жаждой продолжения.

Она тонула в нем, в ритме, в биении его бедер, в тяжелых стонах, что он больше не пытался удержать.

Он снова шептал ее имя — как заклинание, как клятву, как предсмертную мольбу.

Он был ее. И он знал: это его гибель.

Но уходить не хотел. Не теперь.

Когда она обвила его ногами, прижимая ближе к себе, крепче, будто просила — глубже, сильнее, навсегда — он потерял остатки контроля.

И когда все стихло, и в их телах осталась только дрожь, а в комнате — соленый воздух и запах греха, он лежал, прижавшись к ней лбом, и впервые за долгие десятилетия был по-настоящему жив.

Он все еще был внутри нее, и даже когда их движения замерли, что-то между ними не отпускало их тела друг от друга.

Влечение не ослабевало. Напротив — нарастало. Тело Гидеона контролировало его разум.

Аделин провела пальцами по его спине — медленно, с нажимом, почти царапая, будто чертила заклинание. Гидеон вздрогнул от прикосновения и чуть прикусил ее нижнюю губу, погружаясь в поцелуй, в котором не оставалось ни капли сдержанности.

— Опять? — прошептала она, касаясь его шеи губами.

— Сколько позволишь, — голос его стал хриплым, почти неузнаваемым. — Или пока не сожжем друг друга дотла.