Чтение онлайн

Она кивнула — и даже это простое движение ощущалось как чужое.

Словно ее тело знало больше, чем она сама.

— Это пройдет. Вскоре ты научишься отделять шум от сути. Отделять желания от инстинктов. Но первое пробуждение… всегда оглушает.

— Я… мертва? — голос ее прозвучал глухо. Словно не из горла, а изнутри черепа.

— Почти, — он улыбнулся. Грустно, даже ласково. — Но и больше, чем жива.

Она смотрела на него, и в ее взгляде не было ни ужаса, ни смятения. Только безмерное, пугающее знание. Теперь она понимала. Все.

И еще — чувство, которое тлело где-то в глубине. Не страх. Не любовь.

Голод.

— Мне… — она облизала пересохшие губы. — Страшно голодно.

Голос был хриплым. Почти чужим. Он шел из глубины, как звук, рождающийся не в горле, а в груди — и там же гаснущий, глухо, без эха.

Гидеон смотрел на нее, как всегда, спокойно.

Но в его спокойствии была осторожность.

Сдержанность.

— Еще нет, — ответил он мягко, но твердо. — Перерождение не завершено.

— Но я…

Слова потеряли смысл. Потому что ее язык уже не мог их удерживать — только вкус. А вкус в памяти стал ярче любого образа.

Она чувствовала, как бьется кровь.

В стенах. В подвалах. Внизу. В людях.

Каждое биение — вспышка боли в ее собственном теле.

Тук-тук. Тук-тук.

Будто в тысяче крошечных сосудов кто-то барабанил по ее сознанию изнутри. В висках гудело. Рот пересох. Ноздри раздулись.

Голод.

Он был другим. Не как у людей. Он не грыз — он командовал. Он не просил — он приказывал.

Аделин пошатнулась. Пальцы сжались в простыню. Она пыталась выровнять дыхание — по привычке, но воздух ничего не давал. Был пуст. Легкие его не жаждали. Тело жаждало другого.

Она слышала — как кто-то проходит внизу. Слуга, медленно, уставшими шагами. Кровь у него тяжелая, вялотекущая. Бессолевая. Но даже она казалась ей прекрасной.

Что же тогда будет, когда ей предложат лучшее?

— Мне нужно… хотя бы немного… — прошептала она, шагнув к двери.

Гидеон не пошевелился. Просто встал — между ней и выходом.

— Ты еще не готова, — его голос не был ни грозным, ни добрым. Он был окончательным.

Аделин почувствовала, как дрожит под ногами пол. Или это дрожала она. Он смотрел на нее, и между ними вдруг стало тесно, слишком тесно. Она чувствовала, как его кровь — чужая, древняя, неподвластная — звучит иначе. Не как у остальных. Медленно. Властно. Сладко.

Она сделала еще шаг. Слишком близко. Слишком быстро.

И тут же он схватил ее за запястья.

Не больно. Но как железо.

— Ты хочешь вырваться, Аделин? Хочешь нарушить то, что еще не завершено?

Она не ответила. Только смотрела на него — расширенными зрачками, в которых отражался свет, хотя в комнате его почти не было.

— Это будет как отравление, — прошептал он. — Если ты начнешь сейчас, ты сгоришь. Не снаружи. Внутри. Медленно, но бесповоротно. Ты потеряешь себя. Навсегда.

Она дрогнула.

И он, вдруг отпустив, сделал шаг назад.

— Я понимаю. Это пытка.

Ее голос сорвался:

— Сколько?

Он медленно подошел и, подняв ее ладонь, коснулся ее губами — как будто печатал обет.

— Когда станет совсем невыносимо… Я преподнесу тебе подарок. Ты запомнишь этот голод. И уже никогда не станешь прежней.

Пульс.

Стук.

Тук-тук.

Громче.

Ближе.

Слаще.

Она не слышала слов. Только ритм.

Кровь звала ее — за пределами комнаты, под каменными плитами, где медленно шли люди. Не просто шли — жили. Дышали. Теплились. Существовали в абсолютной доступности. И она могла их достать. Почувствовать. Впиться зубами — и впервые вдохнуть по-настоящему.

Аделин шагнула к двери.

Тело двигалось само — красиво, грациозно, будто в танце, но под кожей скреблась тьма. Голод. Жажда. Она уже почти касалась створки…

— Нет, — тихо сказал он.

Но было поздно.

Он появился словно из воздуха. Молнией. В одну секунду, и уже стоял за ее спиной, крепко сжав ее плечи.

Она зашипела, выгибаясь — не от страха. От ярости. От непереносимого желания.

— Я сказала, — прошептала она. — Мне нужно. Сейчас.

— Ты не знаешь, что говоришь.

Она хотела развернуться, ударить, укусить — вырваться, но он был сильнее. Гораздо сильнее. И тогда Гидеон оторвал ее от пола и бросил на кровать. Не грубо — но без права на сопротивление.

— Прости меня за это, — его голос все еще был спокоен. И в этом спокойствии — ужас.

Он поднял ее руки над головой. Тонкие запястья блеснули в свете. Словно по воле, из воздуха, в его руках оказалась цепь — серебристая, тонкая, как змея. Холодная. Она обвилась вокруг ее кожи с неожиданной послушностью, звякнула, когда он закрепил ее за изголовьем кровати. Замок — защелкнулся без ключа.

Аделин дернулась — но цепь была слишком прочна.

Серебро — жгло.

— Она не удержит тебя надолго, — сказал он. — Только на то время, чтобы ты смогла… вспомнить себя.

Она задышала чаще. Не из страха — из возбуждения. Его близость. Его запах. Его сила. Все это смешалось с ее новой природой, с болью, с пульсом за стенами — и с тем, как он опустился на край кровати.

Он склонился к ней.

Губы коснулись ее груди — чуть ниже ключицы. Поцелуй был ледяным. Почти нежным.

Она задохнулась. Не от холода — от того, что еще жива, хоть и не должна быть.

Он отстранился. И, не глядя, сказал:

— Ты справишься. Все справляются. Иначе не стали бы нами.

Он ушел.

Она осталась — привязанная, обнаженная, горящая изнутри.

Одна.

С тишиной.

С пульсом.

С собой.

Аделин потеряла счет времени.

Здесь, в этих комнатах, ночь не заканчивалась. Не рассветала.