Чтение онлайн

— Когда же мы наконец поедем в Тханьхоа проведать жену Нгуена? Хочу попросить ее отпустить к нам одну из девочек, пожила бы у нас, — в доме сразу веселее станет. Счастливец наш типографский магнат, больно жена у него покладистая. Сам подумай, хорошо, если за год он проведет дома недели три.

Нгуен, — он стоял чуть поодаль, у стола, — вдруг тяжело вздохнул. Тотчас Хоанг взглядом велел жене замолчать и громко скомандовал:

— Все! Пошли…

Этой ночью погода в Ханое повернула на зиму, и ветер своим свистом оповещал людей о предстоящей стуже. Ночной холодок придал троим друзьям бодрости, и они решили идти пешком.

Ветер, пробегая рябью по озеру Меча[5], рвал полы длинных, с разрезами по бокам, платьев на шагавших впереди молодых женщинах.

Нгуен шел и думал о том, в какую прекрасную затейливую мозаику складываются осколки холодного одиночества. Хоангу казалось, что самое главное — самозабвенно любить жизнь. А Лыу, чувствуя, как от студеного ветра и ее потихоньку начинает пробирать дрожь, вспоминала скатанное в валик старенькое стеганое одеяло, лежавшее на кровати слева, у самой стены.

Пешеходы двигались вереницей, и силуэты их казались мазками густой черной туши. Мерно, как плеск волн, шуршали по асфальту подошвы европейских ботинок и матерчатых башмаков. Прохлада заставляла кровь быстрее бежать по жилам. Костюм как-то особенно плотно облегал тело. Ветер холодными ладонями гладил лица. И тротуар покорно стлался под ногами. И Хоанг и Нгуен — оба — заметили, что чувства их обострены до предела и каждое мгновенье отпечатывается навеки в памяти, в сердце, затронутом вдохновением.

«Главное, — думал Нгуен, — это то, что мы и в малом умеем найти отраду. Да и кто знает, с чего начинается счастье?.. Ясность духа?.. Озарение?.. Труд?..» Потом, как это бывало с ним всегда, в мыслях его зазвучала ирония: «Ясность духа, говоришь? Отрада?.. Да проснись мы невзначай в безупречном прекрасном Завтра, уверен, нас тотчас бы пригласили в лучезарный дворец… Нет, зачем же — дворец! Будем демократичны — резиденцию… Пригласили бы и почтительно молвили: «Слушайте нас, двое достойнейших граждан! Правительство Государства располагает неопровержимыми данными о вашем редком, драгоценном таланте: вы радостны и веселы при любых обстоятельствах — в личной и общественной жизни. Какой пример для всеобщего подражания! Заслуги ваши будут повсеместно прославлены. Ибо при нашей новой самой свободной Конституции первая обязанность гражданина — быть веселым. Кто невесел, тот недоволен. А недовольство… Недовольство карается по закону. Довольство же, пусть все это знают, законно вознаграждается…» Тут, по мнению Нгуена, каждому из них должны были протянуть по сафьяновой коробочке и сказать: «Правительство награждает вас почетными медалями за оптимизм и верит — с вашей легкой руки развеселятся и многие другие. Медали эти освобождают вас от уплаты налогов и коммунальных сборов. И если вы не перестанете веселиться, то, едва вы достигнете пятидесятилетнего возраста, Государственный банк обменяет вам ваши медали на пенсионные книжки». Нгуен представил себе, что медали эти будут отчеканены в виде золотого диска, на лицевой стороне которого изображена смеющаяся физиономия, на оборотной — сердце в ореоле лучей…

Выйдя из кинотеатра, Лыу, Хоанг и Нгуен снова пошли пешком. Тонувшие в темноте улицы не таили угрозы. Напротив, ночь была спокойна и ласкова. Она была красива. С деревьев, стоявших вдоль тротуаров, падали листья. Ветер играл опавшей листвой, весело шелестя ею по асфальту. На сердце стало как-то удивительно легко. Лыу не задумывалась, отчего ей так хорошо. Она шагала беззаботно и весело, но вдруг остановилась, увидав под ногами белый, тонкий квадрат. Нагнувшись, она подняла оброненное кем-то письмо. Конверт был цел, марка не погашена.

Хоанг, если ему случалось найти чужое письмо, обычно выбрасывал его в мусорную урну. Почему он так поступал — было неясно, даже Нгуен этого не знал. Но сегодня на него, бог знает почему, нахлынуло великодушие, и он решил один-единственный раз изменить своему правилу.

— Какой адрес? — спросил он у жены. — А-а, Баттамбанг… Камбоджа… Почерк вроде дамский? Ну что ж, сделаем доброе дело человеку, ждущему письма в Баттамбанге. Дай-ка сюда конверт.

Он понюхал конверт. Такова уж была еще одна его странность — обнюхивать все, что попадало ему в руки. Он принюхивался всегда к ароматам еды или чая. Раздувая ноздри, он втягивал в себя запахи земли, трав, горячего угля, — нюхал книги и даже часы! От конверта исходил едва уловимый аромат тонких дорогих духов. Он вгляделся в адрес: его, несомненно, писала женщина. «У Лыу, — подумал он, — точно такой же почерк, округлый и с наклоном». Тонкие буквы явно были выписаны авторучкой с золотым пером.

Концы строчек неведомая рука вывела небрежно, словно адрес этот, а может, и сам адресат опостылели автору письма до крайности. «Что кроется за небрежным ее почерком, — думал Хоанг, — слабость характера, минутное уныние, разочарованность, пресыщенье?..»

Он опустил письмо в почтовый ящик, висевший на стене трамвайной станции возле озера.

Нгуен молча шел рядом с друзьями; казалось, у него отпала охота шутить. Вокруг мерцали и возникали загадочные и прекрасные ночные полутона и тени.

Трамвайные рельсы сверкали, точно заново отполированные. И холодная сталь их, убегавшая вдаль, к Красильному ряду, вторгалась в мистику ночи как напоминанье о нынешней цивилизации, ее механизмах и машинах. Студеный ветер с озера шевельнул волосы на затылке Нгуена, и ему почудилось леденящее прикосновение стального клинка. Передернув плечами, он вспомнил почему-то о воителях древности с их мечами, которым, как людям, давали имена и клички и которыми косили людей, будто сорные травы.

Нгуен ощутил, как в его мозгу, словно наливающийся плод, зреют стихи. В подобные ночи, когда ничто не гнетет душу, не омрачает мыслей, и даже безмолвие не таит в себе грусти, Нгуену казалось, что сама его жизнь есть творенье искусства, не требующее воплощенья и формы. В эти минуты его безотчетно влекло к творчеству, ему хотелось писать стихи — свободные, раскованные. Ему не терпелось излить их на бумагу и сжечь. Сжечь на воле, под открытым небом, как жгут на могилах раззолоченную мишуру[6]. Сжечь, чтобы ветер унес их пепел и чадное дыханье в неведомые дали, туда, где нет ни берегов, ни пределов, ни начала, ни конца.

Он чувствовал, как откуда-то из глубины души поднимается и бурлит непонятная, нежданная радость. Застегнувшись на все пуговицы, он чиркнул спичкой и затянулся сигаретой. Призрачные кольца дыма закружились перед его глазами, точно серебристые паутинки, что плывут над осенними полями.

Согретый подступившим к сердцу теплом, он подумал: «Как, в сущности, здорово, что я родился и вырос не просто на земле Вьет[7], а именно здесь, в этом городе, где жаркое дыхание лета сменяют холодные ветры, и чередованье времен года, подобно перепаду температур, закаляющему металл, делает тверже человеческие характеры…»

— О чем ты так задумался, Нгуен? Может, язык от голода проглотил? Я всегда побаиваюсь молчунов.

Насмешливый голос Лыу оборвал нить его мысли, и он вспомнил, что давно уже, чуть ли не от самых дверей кинотеатра, шествует молча, как в похоронной процессии, засунув руки в карманы. И Хоанг тоже приумолк. «Бедняжка! — подумал Нгуен. — Лыу ведь ждет не дождется, когда мы приступим к обсуждению фильма».

— Мадам, — подхватил он ее реплику, — уверяю вас, те, кто подолгу молчат, вовсе не обязательно вынашивают в душе коварные замыслы. Кому и когда, скажите, повредило молчанье поэта? Скорее — напротив! Но раз это вам не по вкусу, начинаем разговор во весь голос. Первое слово, конечно, — мне! Слушайте, слушайте, слушайте! Мы идем в ресторан. Вам, мадам, в руки бразды правления. Прошу!

Он поклонился, ткнув в бок Хоанга, заставил и его отвесить жене церемонный поклон и продолжал:

— Итак, куда устремим мы свои стопы? К Красильному ряду?.. На улицу Вееров?.. В Кожевенный ряд?.. Прекрасно! Надеюсь, мадам, вы не станете злоупотреблять властью и позволите нам выпить немного вина — только для согрева?.. Эй, маэстро Хоанг, что-то супруга ваша приуныла? Вот оно, бремя власти! — Отступив на шаг, он воскликнул: — Мадам, прошу! Прошу вас вперед! И вас, маэстро…

Лыу оперлась на руку мужа и сказала: